Московский театр Школа современной пьесы

Интервью (Медиа)


 



"ЕВГЕНИЙ ГРИШКОВЕЦ: "СТАРАЮСЬ ЛЮБИТЬ РОДИНУ. НО ЭТО НЕПРОСТО..."
"Мир новостей", 13.10.2016
Евгений Гришковец: «Стараюсь любить родину. Но это непросто...»

Он - человек-оркестр. Сам себе писатель, драматург, актер, режиссер, музыкант... Наверное, можно и продолжать, ибо талантов у Гришковца не счесть. В этой жизни Евгений успевает все, причем обитая вдалеке от столицы...

- Евгений, почему же не решаетесь на переезд в Москву? Этот вопрос многим не дает покоя уже лет 15.

- Москва в моем восприятии - город одного дела в день. Например, если решил подстричься, для этого надо выделить день. Для меня пребывание в Москве больше недели - испытание, не привык к такому ритму жизни. Допускаю, что для постоянного жителя столицы все не так проблематично, как для провинциала, тем более если москвич не подвержен соблазнам. Но в любом случае в Москве нет моего дома, близких, любимых предметов, а мне без них непривычно, неуютно, пусто.

- И совсем не пишется?

- Вторую часть романа «Рубашка» я написал в Москве в гостинице «Балчуг». Жил в изолированном помещении, как в подводной лодке, никуда не выходил. Еду приносили, комнату убирали. Я ни на что не отвлекался, ни о чем, кроме романа, не думал. Тогда и понял Владимира Набокова, который жил исключительно в гостиницах, хотя, конечно, мог себе позволить самую дорогую недвижимость. Но я бы не смог долго жить в гостинице. Очень люблю свой дом в Калининграде, где и пишу, и сочиняю, и изобретаю...

«ПОДЧИНЯТЬСЯ НЕ УМЕЮ»

- Борис Акунин многие романы написал в экзотических странах, в частности на китайском острове Хайнань. Да и все писатели используют путешествия для литературного творчества...

- В отличие от Бориса Акунина, автора исторических романов и экзотической литературы, я пишу о российской провинции. Поэтому поездки по миру могут только навредить, просто сбить с толку.

- И все же Калининград не совсем провинция, не так ли? Раньше Кенигсберг был европейской столицей!

- Сейчас Калининград - самая настоящая провинция. С ремаркой: очаровательная. Но провинция не столица. В провинции - тихая размеренная приятная жизнь, а в столице, как говорится, покой только снится. Вообще, провинция определяется не качеством, а образом жизни.

- Между прочим, в Кенигсберге жили магистры Тевтонского ордена. Не было мысли написать в романах о тевтонских рыцарях?

- Разумеется, я знаю историю Калининграда, в котором живу 18 лет, и про замки Тевтонского ордена наслышан. Но тема не моя. История Восточной Пруссии мне меньше любопытна, чем история провинциальной России.

- То есть вы не допускаете мысли, что можете заинтересоваться совсем другой историей? Свернуть, так сказать, с проторенной дороги?

- Никуда сворачивать не собираюсь. Между спектаклем «Как я съел собаку», сделанным 18 лет назад, и нынешними работами в театре - огромная дистанция. Сменилось несколько поколений зрителей. Появилось поколение, которому спектакль «Как я съел собаку» неинтересен.

Но вот, например, новый спектакль «Пока наливается пиво» для меня и опыт во многом новый. Раньше я никогда не работал с другими режиссерами (спектакль по тексту Гришковца и с ним же в главной роли в театре «Школа современной пьесы» поставил Иосиф Райхельгауз. - Ред.). Репетировал с артистами, будучи сам режиссером, или играл на сцене в одиночестве...

- Вас смущает необходимость подчиняться воле режиссера или отсутствие взаимодействия с партнерами?

- Подчиняться я не умею, зато умею выполнять задания. Осознаю, что я - только часть спектакля, который делает режиссер. Но я просто не умею играть на сцене в команде. Всякому делу необходимо учиться, а я не учился актерской профессии. Никогда не репетировал в коллективе, а это огромный труд. И многое мне непонятно, потому что не вижу целый спектакль...

- Вы - автор текста, сами все придумали. А теперь говорите, что не понимаете?

- Мы с Иосифом Райхельгаузом придумали набор тем, которые Иосиф Леонидович сложил в некий спектакль, в который вставил меня. Такой пьесы - «Пока наливается пиво» - не существует. Сюжет таков: люди приходят в бар, разговаривают друг с другом, а мой герой, бармен, наливает им пиво и отвечает на вопросы, которые ему задают. Посетители бара импровизируют. И я должен импровизировать. Но делать этого не умею, потому что я не артист. Я не импровизатор.

«МНЕ НРАВИЛОСЬ РАБОТАТЬ БАРМЕНОМ»

- А способны представить себя барменом в реальной жизни?

- Я работал барменом в 90-е годы, и мне очень нравилась эта живая работа. Нравилось, что люди идут ко мне с желанием. И, кстати, я неплохо зарабатывал. Вообще, территория бара особенная. Я сам большой любитель посещать бары. Бармены мне всегда рады. Они с двух фраз понимают, что имеют дело с коллегой.

- Вы умеете делать алкогольные коктейли?

- Да. Только делать коктейли дома странно. Для этого существуют бары. Между прочим, я слежу за алкогольными новинками.

- А какой театр в Москве ваш любимый?

- Государственный Малый театр. Никогда не забуду спектакль с Юрием Соломиным в роли Федора Иоанновича. Малый театр - тот театр, куда я хочу ходить и хожу. В Малом театре все настоящее - и атмосфера, и игра актеров. Мне кажется, что он держит высокую планку и сохраняет традиции. Еще я бы пошел в Мастерскую Петра Фоменко, чтобы увидеть хороших артистов.

- С Евгением Цыгановым вы снимались в фильме Алексея Учителя «Прогулка». Цыганов, на ваш взгляд, хороший актер?

- Цыганов очень одаренный человек и мог бы быть большим артистом. Но уверовал в то, что он - уставший мачо, и изображает эту роль везде и всегда: и в кино, и в театре, и в жизни. Если бы не изображал из себя мачо, был бы хорошим артистом. А так он играет одну и ту же роль - мачо Цыганова.

- А вы не мачо?

- Я не мачо. Боже упаси! Быть мачо очень глупо.

- Окей, Цыганов - хороший мачо. А кто же тогда хороший актер?

- Гениальный актер - Мэттью Макконахи. Все больше и больше нравится Леонардо Ди Каприо. Объяснить, почему актер хороший, сложно. Просто я вижу, что когда он в кадре, то все имеет смысл, а когда его нет - весь смысл теряется. Актеры - таинственные существа. Когда непонятно, как актер играет, тогда и интересно. Я тоже стараюсь играть так, чтобы никто не понял, как я это делаю.

«БЫТЬ ГЕРОЕМ В ЧИСТОМ ВИДЕ – МОЯ МЕЧТА»

- Какие новинки художественной литературы вам понравились?

- Лет 20 я не читаю художественную литературу. Сейчас с огромным удовольствием читаю Лотмана. Могу почитать про автомобили, хотя машину не вожу. Могу почитать про географию. Обожаю читать атласы.

- Кто вам ближе: Пушкин или Лермонтов?

- По сравнению с Лермонтовым Пушкин не умел писать прозу. Лермонтов - наш первый романист. А Пушкин просто очень любимый, без всякой причины. Лермонтов вызывает во мне восторг, а Пушкин - любовь. Любить Лермонтова нельзя, а не восхищаться им невозможно, потому что он - гений.

- Вы из тех писателей, которые любят сидеть в кафе и наблюдать за людьми?

- Есть писатели, которые собирают темы, провоцируя людей на разговоры. Я не из их числа. Стыдно людей разводить на разговоры, чтобы потом наблюдать за ними. И наблюдать за другими нехорошо. Ведь люди живут не для того, чтобы за ними наблюдали. Подсмотренная, подслушанная литература - вялая. Я пишу только о том, что переживаю сам.

- Не изменили своего отношения к творчеству Елены Ваенги? Она очень расстроилась, прочитав ваш нелестный отзыв о ее стихах?

- Елена Ваенга в Краснодаре после моего спектакля протянула мне роскошный букет желтых роз. Она специально осталась на спектакль, и это был поступок с ее стороны. Думаю, что Елена - искренний человек, неравнодушный, интересный, судя по всему, решительный. Но я не могу изменить отношения к ее песням и к ее поэзии. Да, в песнях есть драйв, искренность, лихость... Только стихи не высокая поэзия.

- Не секрет, что самая большая проблема отечественного кино - отсутствие героя. Вот уже который год ищем образец для, а его как не было, так и нет. Может, герои еще не родились? Или они все уже умерли?

- Быть героем в чистом виде - моя заветная, хотя и невероятная мечта. Для людей моего поколения подвиг и мужская доблесть воплощены в летчиках и моряках, которые никогда не врут и ничего не боятся. И я мечтал стать моряком. Герой должен любить свою родину, и я стараюсь ее любить, а поскольку это делать очень даже непросто, то трачу на сию любовь много сил.

- Скажите, вы делите людей на хороших и плохих?

- Да, делю. Знаю очень хороших людей и тех, с которыми здороваться не буду. Вторые совершили такие преступления или поступки, после которых я не знаю, как можно жить на Земле. Есть законченные предатели и подонки. Есть люди, которые скорее хорошие, чем плохие. Они такие сложные, но если анализировать, то находишь в них больше положительных качеств. Впрочем, я часто ошибаюсь в людях...

Элеонора Флерова
FOTODOM.RU,
PERSONA STARS




"ИОСИФ РАЙХЕЛЬГАУЗ: "СПАСЕНИЕ ТЕАТРА ПОГРЯЗЛО В ЧИНОВНИЧЬЕЙ КРУГОВЕРТИ"
"Театрал", 10.10.2016

ПЕРСОНА
АННА ТИМИНА
 
В ноябре исполнилось три года с того момента, когда в здании театра «Школа современной пьесы» на Неглинной улице случился пожар, уничтожив интерьеры старинного здания. Однако несмотря на обещания руководства города, восстанавливать помещение до сих пор так и не начали. «Театрал» расспросил художественного руководителя театра Иосифа РАЙХЕЛЬГАУЗА о причине таких промедлений. 

- Иосиф Леонидович, почему театр до сих пор не получил возможность вернуться в свой дом? 
- Три года назад мэр Москвы Сергей Собянин оперативно принял решение спасти театр и выделил на его реконструкцию деньги из резервного фонда. Но после этого начались, с моей точки зрения, чиновничьи игры, которые продолжаются до сих пор. Проводятся бесконечные совещания, согласования, конкурсы, выдаются бесконечные разрешения… Но кто будет делать ремонт и как – до сих пор до конца не ясно, и дело никак не сдвинется с мертвой точки.

Я неоднократно напоминал, что здание на Неглинной –  уникальный дом русской культуры, где бывали и Чехов, и Достоевский, и Толстой, и Чайковский. Почти все здания на Трубной площади, представляющие историческую ценность, снесены, а это сохранилось. Но теперь мы теряем его на глазах.

Понятно, что в нашей стране существует жесткая вертикаль власти – если бы восстановление театра было нужно президенту или мэру, мы бы уже сейчас играли на новой сцене. Но, к огромному сожалению, сегодня у страны, мягко говоря, другие задачи. Нас окружают «враги», и самолеты НАТО летают возле наших границ. А когда вот-вот заговорят пушки, музы, как известно, должны молчать. Театральные нужды просто отодвигаются на второй план.

- На какой стадии сейчас находятся строительные работы? 
- Я не первый год задаю этот вопрос и каждый раз слышу одно и то же – что строительство начнется буквально через полтора месяца. Недавно мне сказали, что старт работ назначен на ноябрь. Но до конца ноября осталось три недели. Потом сказали, что на декабрь. Какого года, правда, не уточнили…

- А пока «Школа современной пьесы» планирует продолжить работу в Театральном клубе на Тишинке? 
- Это здание тоже хотели снести и построить здесь высотный дом. Но сейчас у нас кризис и, очевидно, стало не до дома. Капиталы движутся не в сторону Москвы, а в направлении того самого Запада, который мы так «ненавидим». Пока что здание стоит, и, да, мы продолжим здесь играть.

- Когда заканчивается договор аренды этой сцены? 
- Договор продляется каждый сезон. До конца текущего сезона мы точно будем работать здесь, а что будет дальше – посмотрим.

- Спрашивать, какими будут новая сцена и зал на Неглинной, учитывая ситуацию, наверное, бессмысленно… 
- Нет, почему же? Это как раз давно известно. Проект мы вместе с Дмитрием Крымовым придумали еще десять лет назад. В него входили и малая сцена, и маленькая «театральная» улочка. Москва могла бы получить замечательный культурный театральный центр. Но… Очевидно, денег на это до сих пор нет.

- Каковы ваши прогнозы относительно окончания реконструкции? Что говорят в департаменте? 
- Один из руководителей города, очень ответственный чиновник, еще год назад говорил мне, что уже в 2016 году мы будем репетировать спектакли в новом здании. Симпатичный, грамотный, образованный человек. Очевидно, не смог «докрутить», что называется. Повлиять на ситуации мог бы мэр, но он сейчас занят украшением города, ему не до этого.

Честно говоря, у меня печальное, тревожное и совершенно пессимистичное состояние. Ощущение, что все закружилось в чиновничьей круговерти. Я бесконечно хожу на совещания, и там мне мило улыбаются. Глава департамента культуры Москвы жмет мне руку и говорит, что театр будет восстановлен. Ну, может, и будет когда-нибудь. Возможно, наши правнуки этого дождутся.

- Почему возникла эта волокита? 
- К сожалению, как и многие чиновничьи ведомства, столичный департамент культуры бесконечно разрастается. Когда я прихожу туда, то вижу десятки сотрудников. Масса людей снуют туда-сюда. Усиленные посты охраны еле-еле пропускают меня внутрь, бесконечно проверяя документы.

Как руководитель государственного театра я получаю огромное количество бессмысленных бумаг. Я получаю бумагу о том, что вскоре получу бумагу о заключении некоего контракта. Я получаю распоряжение, которое гласит, что наш театр работает успешно, в связи с чем я должен сам себе выписать премию. Это вообще полный абсурд!

 В общем, к великому сожалению, происходит бюрократизация и полное погружение в трясину и застой. Мы гордимся культурой нашей замечательной страны, но те чиновники, которые заботятся о себе, а не о людях, все портят. 




"ЕВГЕНИЙ ГРИШКОВЕЦ : "ЧТО МЕНЯ СРАВНИВАТЬ С ВОЛОЧКОВОЙ? ОНА ПЛЯШЕТ, Я - РАССКАЗЫВАЮ"
"Комсомольская правда", 21.09.2016

Гришковец в роли мудрого наставника дает молодому бармену уроки мастерства

В театре «Школа современной пьесы» прошла премьера спектакля «Пока наливается пиво» с Евгением Гришковцом в роли бармена

Впервые автор и исполнитель собственных моноспектаклей рискнул выйти на сцену вместе с актерским ансамблем: Алексеем Петренко, Еленой Санаевой, Владимиром Качаном и другими актерами.

Он – бармен не самого плохого, но и не выдающегося заведения. К нему приходят и завсегдатаи, и случайные люди. И пока наливается пиво Гришковецв роли мудрого наставника дает молодому бармену уроки мастерства. То есть учит, как работать с клиентом. Например, пришел постоянный посетитель из бывших алкоголиков. Привычка выпить осталась, но алкоголь ему категорически нельзя - подшил «торпеду». Этот клиент обязательно закажет коктейль «Кровавая Мэри», но без водки, то есть чистый томатный сок. "Ты ему, - говорит Гришковец, - сельдерея в стакан засунь, чтобы он думал, что это все-таки коктейль". Или можно сделать безалкогольное «Мохито». У него к каждому клиенту имеется свой подходец.

- Представьте себе, что барменская жизнь мне хорошо знакома. В 90-ые годы у нас в Кемерово был клуб, где я стоял за барной стойкой в течение нескольких лет, - перед спектаклем мне признался Гришковец. - И еще в лондонском баре успел поработать. Так что опыт большой, хоть и давний. Сейчас бары совершенно другие: в них такое оборудование, техника, которая в то время нам и не снилась. Мы за окном воду морозили для льда, у нас не было фильтров и такого разнообразия алкоголя. Но суть не в этом. Сейчас, как и тогда, люди приходят в бар, потому что домой им идти не хочется. Либо дома никто не ждет, либо своего дома нет. Бар – это мир одиноких людей.

В театре «Школа современной пьесы» прошла премьера спектакля «Пока наливается пиво» с Евгением Гришковцом в роли бармена Фото: Анастасия ПЛЕШАКОВА

В театре «Школа современной пьесы» прошла премьера спектакля «Пока наливается пиво» с Евгением Гришковцом в роли барменаФото: Анастасия ПЛЕШАКОВА

- Кстати, об одиночестве. Как правило, на сцене вы выступаете один. В этот раз решились выйти вместе с актерским ансамблем, состоящим из 12 человек. Не страшно было?

- Со «Школой современной пьесы» у меня давние отношения (в репертуаре театра – четыре спектакля Гришковца - Ред). Актеры знают мою драматургию и специфику моих текстов. Тем не менее, пока мне действительно трудно. Я привык работать один. Одному на сцене комфортно и понятно. Зрители меня знают не только как исполнителя, но и как автора текста.

В Кемерово у меня когда-то был театр «Ложа», где все было очень строго, практически армейская дисциплина. Я люблю изумительный порядок. Не терплю присутствия мобильного телефона на репетиции, не позволю актеру прийти в куртке в зрительный зал. У меня свои требования. Здесь же совершенно другой способ работы и другой стиль, до конца еще мне не понятный. Я всегда волнуюсь, когда выхожу на сцену. Ну а сейчас, как вы догадываетесь, волнуюсь стократ.

- Спектакль «Пока наливается пиво» - разновидность импровизации, где нет пьесы, но есть некая композиция и артисты разыгрывают придуманный вами сюжет. Наверное, так проще работать?

- Честно говоря, я не очень понимаю, что такое импровизация. Я-то себе текст написал, потому что импровизировать не люблю и не умею. В этом театре актеры импровизировать умеют и любят. Я же себя чувствую пока как вставной элемент, словно пересаженный орган. Но пытаюсь прижиться. Во всяком случае, режиссер спектакля Иосиф Райхельгауз проявляет высокую степень уверенность в том, что все идет хорошо. Да и актеры, по-моему, не выражают большую тревогу по поводу премьеры.

- В балерине Анастасии Волочковой, которая тоже репетировала на этой сцене, Райхельгауз поначалу тоже был уверен. Но тот эксперимент, к сожалению, не получился.

 

- Что сравнивать? Мы с Волочковой совершенно разные люди. Она пляшет, я – рассказываю. Но в случае с Волочковой скорее был не эксперимент, это был фокус, который либо привел бы зрителей в восторг, либо получился пшик. С Волочковой фокус, увы, не удался. Возможно, потому что факир был слишком самонадеян. Наш спектакль безусловно эксперимент. А эксперимент обязательно дает результат. Удачный он или неудачный, давайте вы мне об этом расскажете после спектакля.

Анастасия Плешакова





"ГРИШКОВЕЦ - О НОВОМ СПЕКТАКЛЕ, ВЫБОРАХ И ПЛАНАХ НА ПОЛГОДА УЙТИ СО СЦЕНЫ"
"lIFE.ru", 20.09.2016

Фото предоставлено пресс-службой московского театра "Школа современной пьесы"

18 сентября в московском театре "Школа современной пьесы" состоялась премьера спектакля-импровизации "Пока наливается пиво" с Евгением Гришковцом. Лайф узнал у писателя, почему он решил впервые выйти за рамки моноспектакля, что готовится поставить в театре и написать на бумаге и ходил ли он на выборы .

В "Пока наливается пиво" сцена превращается на весь вечер в бар, где хозяин (Евгений Гришковец), учит молодого бармена (Евгений Емельянов) жизни и поведению с посетителями, завсегдатай (Владимир Качан), завязавший пить, тянет "Кровавую Мэри" без водки" и пристаёт ко вновь прибывшим с политическими вопросами, а на рояле играет, на секундочку, Левон Аганезов. Для Гришковца подобный театральный опыт уникален.

— После многих лет игры моноспектаклей вы впервые участвуете в драматическом спектакле с актёрами. Как это случилось?

— Всё очень просто: меня на это уговорил Иосиф Леонидович Райхельгауз. Была идея спектакля, очередного импровизационного, но я никак не думал, что сам будут в этом участвовать. А Райхельгауз настоял, что без меня этот спектакль невозможен. Хотя я в этом поначалу сомневался. Для меня это очень трудный опыт, я не привык к такому. Мало того, я в качестве актёра театра впервые работал с режиссёром. 

Фото предоставлено пресс-службой московского театра "Школа современной пьесы"
 

"ЕВГЕНИЙ ГРИШКОВЕЦ: "Я ЧЕЛОВЕК ДИСЦИПЛИНЫ. МНЕ БЫ ВО ФЛОТЕ СЛУЖИТЬ"
"Известия", 20.09.2016

Драматург и актер — о фирменных коктейлях, пользе хаоса и границах дозволенного

Фото: ТАСС/Вячеслав Прокофьев

18 сентября театр «Школа современной пьесы» впервые представил спектакль «Пока наливается пиво». Авторы постановки — худрук театра Иосиф Райхельгауз и писатель Евгений Гришковец, с которым перед премьерой встретился обозреватель «Известий».

— Вы всегда сами ставили свои спектакли. А «Пока наливается пиво» репетировали с другими актерами и режиссером...

— Скажу вам по правде — это большая авантюра. И, честно говоря, я сам себе удивляюсь, что участвую в этом. Но в этом театре ставили почти все мои пьесы и их исполняли выдающие артисты. Какие-то спектакли мне нравятся больше, другие — меньше, но при этом все 18 лет моей драматургической деятельности связаны с «Школой современной пьесы».

— Как вам первый опыт?

— Для меня всё это сложно, я бы даже сказал — непонятно. Я снимался в кино как актер, но там были какие-то короткие эпизоды и дубли. А здесь должно получиться цельное полотно спектакля, его делает режиссер.

— Коллеги вам что-то советовали?

— Эти вопросы нужно задавать Иосифу Райхельгаузу, потому что я выполнял его задания. Когда ставлю спектакли один, то делаю что хочу и работаю над материалом месяцами, а то и год. Здесь спектакль складывается за неделю. В нем огромное количество персонажей. Я буду существовать в непривычной мне роли, потому что играю бармена. Обычно мои герои имеют довольно условные социальные признаки, а здесь — конкретный персонаж. Так что я себя очень плохо чувствую в этом амплуа (улыбается). 

— Читал, что во время спектакля вы будете готовить фирменные коктейли от Гришковца...

— Нет, что вы! Врут. Фирменные коктейли от Гришковца есть, но готовить мы их не будем.

 

Фото предоставлены пресс-службой театра/Александр Русов

​​​​​​​— И про то, что вы в свое время работали барменом, тоже привирают?

— Это было, да. Но очень давно — еще в 1990-е годы. Сегодня барменское искусство ушло очень далеко вперед по сравнению с тем, что я застал. Сейчас такое оборудование, что я даже не знаю, как им пользоваться. Тогда не было ни льдогенераторов, ни пива такого разливного, ни такой посуды. А главное — не существовало барной культуры потребления. 

Люди просто хотели взять себе бутылку, сами наливать и пить. Сейчас всё действует по другим правилам и традициям. Я же играю не бармена, который наливает, а бармена, который говорит. Собственно, занимаюсь тем делом, которое мне лучше всего известно.

— Вы делитесь со зрителем тем, что подсмотрели во время работы в барах?

— Только своим опытом работы барменом и мыслями о том, почему люди идут в бар. Вообще о том, что такое, собственно, опьянение.

— У вас выработалась своя система построения спектаклей. Она сработала в данном случае?

— Уверенности режиссера достаточно, чтобы полноценно работать. Я знаю разные способы создания спектакля. Кто-то работает очень строго: репетирует месяцами, отрабатывает каждое слово, досконально разбирает каждую сцену. У кого-то получается сделать нечто хорошее очень быстро. Есть творческий беспорядок, есть суровая дисциплина. Я человек из области суровой дисциплины. Мне лучше было бы в армии служить, чем в театре работать. 

А еще лучше — на флоте, где больше порядка. Чтобы всё было начищено, наглажено и по полочкам стояло. Вот это мой способ работы. Но это я так люблю, а в театре «Школа современной пьесы» всё существует по-другому. Для меня здесь — хаос. Поэтому не то что волнения, я такого страха в жизни не чувствовал! (Улыбается.) 

Однако этот хаос работает долгие годы — гораздо больше, чем я вообще занимаюсь театром. У режиссера Иосифа Райхельгауза очень давняя практика такой работы. И из этой, казалось бы, на первый взгляд, сумятицы, он создает интересные спектакли.

— Как вы определяете для себя границы дозволенного на сцене?

— Я давно сформулировал для себя утверждение: критерием того, что и как можно говорить со сцены, является предположение, что в зале может сидеть мама. Ее невозможно огорчить, ей не должно быть стыдно за сына. Кстати, мама приедет ко мне на премьеру в «Школу современной пьесы».

— На открытии нового сезона в МХТ имени Чехова Олег Табаков объявил, что Гришковец будет ставить в театре свою новую пьесу.

— Да, на начало следующего года в МХТ запланирована постановка моей пьесы «Весы». Я двенадцать лет не занимался режиссурой. Пока я не имею представления о том, как буду это делать. 

— Вас не смущает, что актеры, с которыми вам предстоит работать, учились этому делу у мастеров, а вы — нет?

— У меня лучше образование, чем у них: я литературовед. Мне кажется, что филологическое образование намного сильнее, чем театральное. Поэтому мне в каком-то смысле легче.

— Литераторы и драматурги всегда пытаются нащупать героя нашего времени. Какой он, по-вашему?

— Как и 15 лет назад, так и сегодня писатели и сценаристы судорожно ищут этого героя, назначая им то одного, то другого. Чаще всего — подлецов, маргиналов и подонков. Вообще сегодня герой-маргинал — это общее место. Герой должен быть современным человеком, и, скорее всего, ему должно быть сложно в жизни. 

Если он исключительно добрый, то это может быть короткий рассказ. Поиски героя и есть самое главное, чем занимается литературный процесс. Правда, сегодня я его не наблюдаю. Когда этот герой будет найден в литературе (а ее я считаю одним из главных видов искусств), он появится и в кино, в театре и драматургии. И тогда же в России появятся великая литература, большая драматургия и значительное кино, чего сейчас нет.

Справка «Известий»

Евгений Гришковец окончил филологический факультет Кемеровского государственного университета. Организовал в Кемерово театр «Ложа». Получил известность как автор книг и моноспектаклей «Как я съел собаку», «Планета», «Дредноуты» и др. Снимался в кино. В фильме Анны Матисон «Сатисфакция», где сыграл главную роль, выступил соавтором сценария и продюсером.  





"ЕВГЕНИЙ ГРИШКОВЕЦ: ПИШУ ЛИШЬ О ТОМ, ЧТО ПЕРЕЖИВАЮ САМ"
"Вечерняя Москва", 18.09.2016

21:02 18 сентября 2016

Писатель, драматург и актер Евгений Гришковец после репетиции нового спектакля, где он исполняет роль бармена

Писатель, драматург и актер Евгений Гришковец после репетиции нового спектакля, где он исполняет роль бармена

Фото: PHOTOXPRESS

18 сентября на сцене Московского театра «Школа современной пьесы» прошла премьера спектакля «Пока наливается пиво» с Евгением Гришковцом в главной роли. Он играет бармена. Накануне после трехчасовой репетиции Евгений признался «ВМ», что устал от театра.

Впервые Гришковец работает с другим режиссером — худруком театра Иосифом Райхельгаузом — и с корифеями сцены: Алексеем Петренко, Еленой Санаевой, Владимиром Качаном.

— Евгений, что скажете о новом опыте?

— Трудно, непривычно, непонятно. Раньше я никогда не работал с другими режиссерами. Репетировал с артистами, будучи сам режиссером, или играл на сцене в одиночестве. Так сказать, театр одного актера.

— Вас смущает необходимость подчиняться воле режиссера или отсутствие взаимодействия с партнерами?

— Подчиняться я не умею, зато умею выполнять задания. Осознаю, что я — только часть спектакля, который делает режиссер. Всякому делу необходимо учиться, а я не учился актерской профессии. Я никогда раньше не играл в коллективе, а это — огромный труд. Мне непонятно еще и потому, что я не вижу спектакль целиком.

— Но ведь вы — автор текста спектакля «Пока наливается пиво». Вы сами придумали всю эту историю.

— Я и Иосиф Райхельгауз придумали набор тем, который Иосиф Леонидович сложил в спектакль, в который вставил меня. Сюжет такой — люди приходят в бар, разговаривают друг с другом, а мой герой, бармен, наливает им пиво и отвечает на их вопросы. По ходу пьесы мы все должны импровизировать. Но делать это я не умею.

— Вы придаете большое значение названиям своих произведений?

— Название — это часть художественного произведения, в нем должен быть смысловой вектор. Оно очень важно для меня. Чтобы понять смысл фразы «Пока наливается пиво», необходимо посмотреть спектакль.

— Способны ли вы представить себя барменом в реальной жизни?

— Я был барменом в 1990-е годы, и мне нравилась эта работа. Она живая. Нравилось, что люди идут ко мне с желанием. Я люблю посещать бары, там особенная атмосфера.

— Вы — из тех писателей, кто любит сидеть в кафе и наблюдать за людьми?

— Есть писатели, которые собирают темы, провоцируя людей на разговоры. Я — не из их числа. Стыдно людей разводить на разговоры, чтобы потом наблюдать за ними. Подсмотренная, подслушанная литература — вялая. Я пишу только о том, что переживаю сам.

— Над чем сейчас работаете?

— Написал пьесу «Весы» для Московского художественного театра. Олег Табаков ее принял, будет ставить.

— Сцена театра имеет для вас значение в плане работы?

— Нет. Когда заходишь, например, в МХТ, и понимаешь, кто здесь работал, — безусловно, это производит впечатление. Примерно такое же, как во время экскурсии по дворцу, где раньше жили короли. Но сцена не является для меня священной. По большому счету мне все равно, где играть.
Подробнее:http://vm.ru/news/2016/09/18/evgenij-grishkovets-pishu-lish-o-tom-chto-perezhivayu-sam-333400.html





"ГРИШКОВЕЦ: В ТЕАТРЕ ЗРИТЕЛЬ ЧАСТО НЕПРАВ. КАК И В БАРЕ КЛИЕНТ"

"Национальная служба новостей", 17.09.2016

Гришковец: В театре зритель часто неправ, как и в баре клиент
Евгений Гришковец и Владимир Качан // фото Павла Смертина

Писатель и драматург Евгений Гришковец рассказал НСН о том, почему зритель бывает неправ, а также о своем опыте работы барменом. 

18 сентября в театре «Школа современной пьесы» состоится долгожданная премьера — спектакль-импровизация Иосифа Райхельгауза «Пока наливается пиво». Импровизации давно стали традицией театра, но эта сценическая работа отличается от всех прочих двумя любопытными моментами. Впервые в постановке стороннего режиссера в главной роли появится писатель, драматург, режиссер и киноактерЕвгений Гришковец, который обычно играет моноспектакли собственной режиссуры. Здесь же актер выступит вместе с труппой театра «Школа современной пьесы», а также под руководством режиссера Иосифа Райхельгауза. О том, как писатель решился на такой шаг, и какие параллели существуют между баром и сценой с ним поговорил корреспондент НСН.

—  В этой постановке вы впервые выступаете в роли актера, играющего в коллективе, и под началом другого режиссера. Откуда взялась потребность в этом эксперименте?

— Меня уговорил в этом участвовать Иосиф Леонидович Райхельгауз. У меня такой задумки не было. Когда я предложил ему идею спектакля, я предполагал, что это будет сделано без меня. Тем не менее, он меня уговорил и убедил, что это нужно делать. Для меня это даже не эксперимент, я уже давно не экспериментатор, это скорее новый опыт. И он для меня очень трудный. Я всегда репетирую очень долго, во всех моих спектаклях, в которых кажется, что всё это сплошная импровизация, есть многомесячная работа меня одного. Я зарабатываюсь, и я приверженец очень четкого порядка, практически армейского. Театр бывает разный — с жесткой дисциплиной или нет, у каждого режиссера свои правила. А здесь… Как я это воспринимаю — это такой синергетический хаос, из которого что-то происходит, но мне пока непонятно что. Я же со стороны не вижу, я нахожусь внутри процесса. А когда находишься внутри — это сплошной хаос. Я не представляю, как мы выйдем с этим на сцену! Но в данный момент мне нужно забыть о том, что я об этом думаю, и верить режиссеру, который уверен в том, что все это получится. Но мне это очень трудно дается!

— А что держит вас здесь?

— То, что дал честное слово! (смеется)

— Как репетируют импровизацию? 

— Как это происходит? Мне совершенно не понятно, потому что я так делать не умею. А актеры театра «Школа современной пьесы» практикуют это многие годы, у них большой опыт по сравнению со мной. Они к этому относятся легче, и у них это куда лучше получается.

— В спектакле вы играете роль бармена. Известно, что какое-то время в своей жизни вы работали в этой профессии. Как это было?

— Да! Это было давно, в 90-е годы. Я очень люблю эту профессию, и я люблю в бар ходить. Я люблю барменов, люблю общаться с ними, и они меня любят как своего человека. В профессии бармена есть много того, что нужно иметь артисту, и бармену нужно иметь много артистизма. Ни в коем случае нельзя нарушать дистанцию — та самая таинственная рампа, которая разделяет, буквально полтора-два метра, отделяющие зрителя от сцены, это расстояние непреодолимо. И барная стойка непреодолима. В театре главный — не зритель, главный человек — это режиссер во время постановки, и артист во время спектакля. Так и в баре, главный человек — это бармен, к нему приходят. И нарушать эту дистанцию никому не позволено. Если она нарушается, начинается развал, чёрт знает что, и ничего хорошего из этого не выходит.

— На репетиции прозвучала фраза — «Клиент всегда неправ». Вы действительно так считаете? Почему?

— Конечно! Как и зритель в театре часто неправ. Если ему не нравится спектакль, да, конечно, он прав в том, что ему не нравится. Но может быть, ему не надо было вестись на то, что этот спектакль модный, а стоило пойти на концерт или в кино? Не идти в театр именно на этот спектакль. Когда мне не нравится спектакль, и я хочу с него уйти, я ругаю чаще сам себя. Я же знаю про этого режиссера всё, на что я надеялся прийти? Я пришел сюда, чтобы позлопыхательствовать, чтобы перемыть кости артистам? Если мне нечего ждать от этого спектакля, зачем я на него буду идти? Если я пришел на спектакль, который мне заведомо неинтересен, значит я уже неправ. И те люди, которые пришли на сложную драматургию, а привыкли к просмотру телесериалов, они неправы. Или, например, люди идут на спектакль заведомо легкий, на какой-нибудь «Любовник в шкафу» или что-то в этом роде, с актерами известными по сериалам, на антрепризу какую-то дурацкую, и выходят оттуда и плюются. Они неправы, что туда попали. А ведь там есть люди счастливые оттого, что видят Дмитрия Дюжева живьем! То же самое и в баре — бармен всегда лучше знает, нужно сейчас человеку выпить или не нужно. Может, ему как раз выпить необходимо, а он противится этому. Бармен всегда прав, он лучше всех знает свою территорию и свою профессию.

— На премьеру «Пока наливается пиво» люди идут на ваше имя или на необычную форму постановки?

— Когда я играю свои спектакли в театральном центре на Страстном, ко мне приходит моя публика. Конечно, среди тех, кто купил билеты на «Пока наливается пиво», будут люди, которые пришли сугубо на меня. Но также там будет значительная часть людей, которые являются зрителями театра «Школа современной пьесы». Вторые придут на любимых артистов, любимого режиссера. Будут и случайные люди, потому что это премьера, трудно раздобыть билеты, и они пойдут на модное явление. Все они смешаются, и у этого спектакля будет своя публика, которая будет отличаться от моей, от аудитории театра «Школа современной пьесы» — вот мы ее и увидим!

— Спектакль называется «Пока наливается пиво». А были в вашей жизни такие случаи, когда за столь небольшой промежуток времени, пока наливается пиво, с вами происходило что-то важное? 

— Бесспорно! То ли в Калуге, то ли в Туле, после спектакля мы зашли поужинать, и что-то никак не могли выбрать еду, и официант подходил, подходил к нам несколько раз, а мы все не могли решить, что нам есть, и он сказал в конце концов: «Ну, вы подумайте, пока наливается пиво». И я как эту фразу услышал, сразу позвонил Иосифу Леонидовичу, сказал: «По-моему, есть прекрасное название для спектакля! Спектакля нет, а название есть — “Пока наливается пиво”». В том смысле, что за это короткое время и удается подумать. В спектакле эта фраза будет звучать на разные лады и в разных смыслах.

— Наверняка у вас есть любимый анекдот про бармена.

 

— Ой, нет. Они все неприличные! (смеется).





"ИНТРИГА В ДЕЛЕ ЭНЕРГЕТИКОВ: АРЕСТ ВАЙНЗИХЕРА УДАРИЛ ПО ТЕАТРУ РАЙХЕЛЬГАУЗА"
"Московский комсомолец", 12.09.2016

7 сентября был взят под стражу Борис Вайнзихер - некогда технический директор РАО ЕЭС, ныне топ-менеджер крупной энергетической компании - генеральный директор ПАО Т Плюс. Ему инкриминируется дача взятки чиновнику. Не все знают, что Борис Вайнзихер не только бизнесмен, но и артист. Вот уже много лет он играет в театре "Школа современной пьесы", причем ведущие роли. 14 сентября он должен был играть главную роль в спектакле "Дом" по пьесе Евгения Гришковца. Но в сложившейся ситуации это, разумеется, невозможно: Сыктывкарский городской суд избрал в качестве меры пресечения арест на два месяца. О ситуации в театре рассказал «МК» художественный руководитель Школы современной пьесы Иосиф Райхельгауз.
Интрига в деле энергетиков: арест Вайнзихера ударил по театру Райхельгауза

— Как пришло в голову задействовать топ-менеджера в спектаклях? Сразу приходят в голову меркантильные мотивы: дескать, спонсор захотел попробовать себя на сцене.

— Нет, это вовсе не так. У нас в театре нередко практикуется участие непрофессиональных артистов: драматические роли играли балерины, журналисты, сотрудники администрации театра. Это - определенный художественный прием, который позволяет реалистично, "не театрально" раскрыть характер персонажа через индивидуальность обычного человека со своим опытом, характером, объемом личности. Когда я познакомился с Борисом Вайнзихером, он уже имел огромный опыт работы в самодеятельном театре - в студенческом в Петербурге, где он играл с юности. Мне показался очень интересным его типаж - такой настоящий интеллигент. Мы тогда репетировали пьесу Евгения Гришковца "Дом", и я предложил Борису главную роль - врача, который тщетно пытается занять деньги у своих богатых друзей на покупку дома. Борис играл в очередь с Александром Гордоном. Это были два абсолютно разных образа и соответственно два разных спектакля. При всей популярности Гордона, у Бориса были свои поклонники, которые рекомендовали друзьям посмотреть спектакль именно с Вайнзихером. Сейчас, когд Гордон покинул наш театр, Вайнзихер не имеет замены.

- Вы будете отменять спектакль?

- Нет. Игорь Золотовицкий согласился помочь театру, выручить нас в трудный момент - он сыграет эту роль 14 сентября. Но я скажу вам поразительную вещь. Я постоянно общаюсь со Светой, женой Бориса, с Олегом, его сыном. И вот Светлана, которая, естственно, находится в контакте с Бориным адвокатом, передала мне, что Борис страшно переживает, что подводит театр тем, что не может выйти на сцену и сыграть спектакль. Вы представляете себе? Человек только что арестован, но его заботит, что он подводит своих коллег! В этом весь его характер.

- В каких еще спекталях играл Вайнзихер?

- Кроме "Дома", он играл в спектакле "Подслушанное, подсмотренное, незаписанное" - это актерская импровизация, где у него был довольно большой эпизод. Ну и, конечно, в УИК ЭНДе Гришковца. Здесь поистине роковое совпадение. Дело в том, что по сюжету главный герой - бизнесмен, которому угрожает арест. Борис играет его друга и партнера, который, собственно говоря, инициировал этот арест с тем, чтобы прибрать к рукам их совместный бизнес. Спектакль начинается со сцены, где герой Вайнзихера приходит к этому бизнесмену и предупреждает его: ты должен срочно уехать, будет обыск, выемка документов, тебя арестуют. Этот спектакль мы играли 23 августа - за две недели до ареста Бориса... В нашем новом импровизационном проекте "Пока наливается пиво" он также был задействован. Вряд ли мы сможем его кем-нибудь заменить. Скорее всего откажемся вовсе от этого эпизода.

- И все-таки, скажите честно: неужели богатый бизнесмен не спонсировал театр, в котором он к тому же и играл?

- Борис помогает очень многим людям - не шумно, не пиарясь. Сейчас, к сожалению, такая ситуация, что разговор о благотворительности, о помощи может обернуться непониманием людей, вызвать у них реакцию типа: ага, грехи замаливал. Вы же понимаете, какова реакция общественности на арест бизнесмена! Да еще с такой фамилией... Не хочу этого. Я много раз бывал у него дома: ничего там не вызывало мысли о каком-то немыслимом богатстве.

- Вы собираетесь контактировать с Вайнзихером теперь, когда он находится под арестом?

— Разумеется. Я буду делать все возможное, что разрешено законодательством. И еще хочу сказать, что в СМИ проскальзывает такая фраза: "бывший гендиректор... и т.д." А мы Бориса "бывшим" артистом нашей труппы не считаем. Абсолютно уверен, что он будет снова играть на нашей сцене.




"КНИГИ ДЕФИЦИТНЕЕ КОЛБАСЫ"
"Независимая газета", 08.09.2016

Иосиф Райхельгауз об Утесове, двухтомнике Шукшина и Одессе как культурном роддоме.

Иосиф Леонидович Райхельгауз (р. 1947) – театральный режиссер, народный артист России (1999), профессор Российского университета театрального искусства (ГИТИС), создатель и художественный руководитель московского театра "Школа современной пьесы". Родился в Одессе. Работал режиссером-постановщиком в московском театре "Современник". С 1975 года вместе с Анатолием Васильевым руководил Театром на Мытной, с 1977-го был режиссером-постановщиком в Театре им. Станиславского, с 1979 года – режиссер Московского театра им. А.С. Пушкина. В 1983–1985 годах – режиссер-постановщик Театра на Таганке. В 1989-м создал московский театр "Школа современной пьесы". С 2003 года руководит режиссерской и актерской мастерской на кафедре режиссуры в ГИТИСе. Автор книг "Не верю", "Мы попали в запендю", "Прогулки по бездорожью", "Одесская книжка".
театр, пьесы, библия, веды, коран, пушкин, пастернак, константин симонов, булат окуджава, чингиз айтматов, чубайс, емельян пугачев, шукшин, театр «современник»Бывает, что мясник – в театре самый уважаемый человек. Франс Снейдерс. Мясная лавка. 1630-е. ГМИИ им. А.С. Пушкина

Иосиф Райхельгауз не просто руководитель театра, он также ставит и пишет пьесы и книги, проводит по всему миру мастер-классы, семинары, читает лекции. Об отношении режиссера к книгам, писателям и его литературном творчестве с Иосифом РАЙХЕЛЬГАУЗОМ побеседовалАлександр СЛАВУЦКИЙ.

– Иосиф Леонидович, какое место в вашей жизни занимает книга?

– Огромное. Книга всегда воспринималась мною не только как источник знаний и информации, но и как сакральное, божественное, отнюдь не бытовое явление. Сколько себя помню, всегда хотел стать писателем. Когда я был подростком, то образ человека, проводящего свои дни за письменным столом и что-то сочиняющего, казался мне невероятно притягательным и романтичным. Я тоже хотел так сидеть и писать. Мне было 12 лет, когда на летние каникулы родители отправили меня к дедушке, в колхоз под Одессой. Мой дядя как-то взял меня с собой стеклить коровник, он вырезал стекла, а я замазывал проемы раствором. За две недели я заработал неслыханную по тем временам для меня сумму – 100 рублей. Когда отдал эти деньги маме, она спросила, что бы я хотел себе купить. Я признался, что мечтаю о письменном столе. На новый письменный стол денег не хватало, и мы с мамой приобрели стол в комиссионке. До сих пор помню ощущение, когда я впервые, как настоящий писатель, сижу за этим столом. С тех пор прошло много времени, я много чего написал, но первые записи, сделанные мною за тем столом, храню в своей памяти до сих пор. Если же назвать главные книги в моей жизни, то это будут Библия, Веды, Коран. Я бы объединил их в одну великую книгу человека о себе самом. При том, что я не могу назвать себя верующим, все равно считаю эти книги главными в истории человечества. Вся остальная литература является от них производной, вторичной.

– А что вы сейчас читаете?

– Как руководителю театра мне приходится читать огромное количество предлагаемых пьес, уровень которых радует далеко не всегда. Поэтому для чтения художественной литературы у меня остается очень мало времени. Чаще всего это бывает глубокой ночью. Раньше я очень крепко спал, а сейчас, наверное, в силу возраста нередко чувствую бессонницу. Если я ощущаю, что справиться с ней никак не могу, я открываю какую-нибудь книгу. У меня есть большой книжный шкаф, практически полностью наполненный подаренными мне книгами с автографами авторов. Понятно, что у меня нет автографа Пушкина или Пастернака, но огромное количество книг, подписанных Константином Симоновым, Булатом Окуджавой, Чингизом Айтматовым и многими другими нашими современниками. Я подхожу к этому шкафу и наугад достаю книжки, которые знаю давно. И иногда делаю поразительные открытия. Например, в одной из книг Константина Михайловича Симонова, которую знаю не один десяток лет, я вдруг нашел стихотворение, которое он написал, если не ошибаюсь, к 20-летию Победы, и оно так поразило меня, что я не удержался и тут же (а было это ночью) позвонил своему другу: «Послушай, какие фантастические стихи». Также я постоянно листаю книги Булата Шалвовича Окуджавы, с которым имел счастье быть близко знакомым, и нередко даже в хорошо знакомых строчках вдруг обнаруживаю какие-то новые смыслы, новое содержание.

– Современную литературу читаете?

– Не так давно я открыл для себя Алексея Иванова. Замечательный писатель, а познакомил нас мой товарищ, человек, который фантастически знает русскую литературу, – Анатолий Борисович Чубайс. Он дружит с Алексеем Ивановым. И пригласил меня в поездку с Алексеем Ивановым по старинным уральским заводам. Практически мы почти повторили путь Пугачева, а Иванов очень интересно рассказывал обо всем, что попадалось нам на глаза. Эта поездка была для меня неделей фантастического счастья. Алексей подарил мне свои книжки, и я их с удовольствием прочитал. Из современных писателей также мне очень интересен Михаил Шишкин. Его книга «Письмовник» мне кажется настоящим шедевром. Впервые за долгое время я плакал, читая книгу. Очень люблю и творчество Дмитрия Быкова.

– А как вы пополняете свою библиотеку, заходите ли в книжные магазины?

– Свою библиотеку я практически уже не пополняю. Если когда-то давно мне казалось, что жизнь безгранична и я успею прочесть все, то сейчас очень хорошо понимаю, что я успею прочесть очень немного. Поэтому книг я практически не покупаю, и библиотека расширяется за счет изданий, которые мне дарят. И тем не менее я нередко захожу в книжные магазины, с удовольствием глажу корешки книг.

– И какое впечатление на вас производит сегодняшнее книгоиздание?

– Очень яркое. Я хорошо помню времена, когда книги были еще большим дефицитом, чем колбаса. И самыми уважаемыми людьми, приходившими в театр «Современник», в котором я тогда работал, были зубные врачи, мясники и владельцы книжных баз. До сих пор не могу забыть, как толстый, самовлюбленный человек, посмотрев мой спектакль «А поутру они проснулись» по Шукшину, вальяжно так сказал: «Ну заходи, я тебе продам двухтомник Шукшина». И когда он мне действительно двухтомник продал, я испытал настоящий шок. Поэтому сегодня, когда я вижу, что купить можно практически все, очень радуюсь. Другое дело, что как только культура становится массовой, точно так же как это произошло с театром, музыкой, кино, место настоящих произведений занимают всевозможные литературные фастфуды. И настоящую, высокую литературу с книжных полок вытесняют детективчики, примитивные женские романы и так далее. Точно так же как драматический театр сжирается дурной антрепризой. Это, конечно, другая крайность, но все равно, когда я захожу, например, в «Библио-Глобус», испытываю восторг. Появляется ощущение, что я попал в чудесный книжный мир.

– Кроме того, бумажные книги постепенно вытесняются электронными. Как вы к этому относитесь?

– Мне очень жаль, что так происходит. Хотя, конечно, это процесс естественный и неизбежный. И через какое-то время почти вся литература перейдет в электронику. С одной стороны, это очень удобно, в легком планшетнике помещается большая библиотека. Но держать книгу в руках, листать страницы – это совсем другое ощущение, и намного более важное и дорогое для меня. Это не потому, что планшетник плох, просто у меня определенным образом сформировано сознание. И я привык именно к бумажной книге, как есть люди старшего поколения, привыкшие к телефону со шнуром.

– У вас вышло много книг. А сейчас на подходе что-нибудь есть?

– Вот-вот в одном из одесских издательств у меня выйдет новое издание «Одесской книжки». На протяжении всей своей жизни я писал об Одессе очень много. Художественную прозу, документальную, комментарии и путевые заметки. Все это я здесь и собрал. А также дописал несколько новых глав. Например, о моей встрече с Леонидом Осиповичем Утесовым незадолго до его смерти, о моем восприятии Одессы как всемирного культурного роддома и так далее.

Несколько лет назад я перечитывал «Исповедь» Льва Николаевича Толстого и обратил внимание на его слова о том, что до 50 лет он свою жизнь, свои взгляды на мир мог определить глаголом «не верю», а после 50 свои отношения с жизнью он определял глаголом «не знаю». Лет 12 назад у меня вышла книга под названием «Не верю», и, проникнувшись мыслью Толстого, с одним из издательств я уже заключил договор на издание книжки «Не знаю», в которой я попытаюсь ответить читателям, журналистам и самому себе на самые различные жизненные вопросы, как глобальные, так и конкретные.

– Одесса, в которой вы родились и выросли, – литературный город. Она дала нашей литературе Бабеля, Ильфа, Петрова, Катаева, Олешу, Багрицкого и так далее. Ощущаете ли вы преемственность?

– Я счастлив, что родился в этом городе, и считаю Одессу одной из культурных столиц мира. Правда, мне очень жаль, что культура Одессы сегодня находится в несколько запущенном состоянии. Особенно одесские театры, которые во времена моей молодости блистали своими режиссерами. Сегодня эти театры блистают директорами. Тем не менее я что-то пытаюсь сделать для своего города, вместе с одесским руководством мы пытаемся реализовать создание Одесского театра, то есть театра, который будет играть только одесскую литературу. Но это не так просто, нужно реставрировать здание театра и решить еще целый ряд проблем. Но если таки у нас получится, я с удовольствием отдам родному городу долг.  





"ИОСИФ РАЙХЕЛЬГАУЗ: "ХОРОШИЙ АРТИСТ ПРИХОДИТ В ТЕАТР НЕ ИЗ КОСМОСА"
"Известия", 31.08.2016

Худрук «Школы современной пьесы» — о Евгении Гришковце-бармене, современной драматургии и директоре-тюремщике

Фото: ТАСС/Вячеслав Прокофьев

Первой премьерой нового сезона в театре «Школа современной пьесы» станет спектакль с необычным названием «Пока наливается пиво». С художественным руководителем театра и соавтором премьерного спектакля Иосифом Райхельгаузом встретился корреспондент «Известий».

— Скоро премьера, а у спектакля, который вы ставите, насколько я знаю, даже нет драматургической основы. Признавайтесь, в чем секрет?

— Это спектакль-импровизация. Уже не первый в жанре, который мы придумали более 10 лет назад. Здесь нет пьесы, записанных реплик. Есть только заданные характеры и сюжеты. Поэтому каждый спектакль неповторим и даже непредсказуем.

— «Пока наливается пиво» сделан в соавторстве с Евгением Гришковцом. Что послужило отправной точкой для создания спектакля?

— Однажды мне позвонил Гришковец и рассказал, что зашел в бар перекусить. Заказал кружку пива. «А что вы будете есть?» — спросил бармен. Евгений ответил, что пока не знает. Тогда бармен изрек сакраментальную фразу: «Вы подумайте, пока наливается пиво». Так материал для будущей премьеры и начался — с названия. Помню, я тогда полетел к Гришковцу в Калининград, мы просидели несколько дней за разговорами, потом общались по скайпу и в итоге придумали сюжеты.

— Чего же ждать зрителю?

— Необычность премьеры в том, что Евгений Гришковец, который обычно играет моноспектакли, на этот раз выйдет на сцену с нашими артистами. У него главная роль — бармена. В бар заходят посетители — происходят смешные, а порой и драматичные истории. Сейчас ежедневно идут репетиции, на днях должны появиться декорации. А в сентябре мы начнем сводить материал.

— Если я правильно понимаю, актерам придется много импровизировать. На ваш взгляд, чем необычен и полезен для профессии такой подход к работе?

— Сегодня в мировом театральном пространстве — а в российском особенно (знаю это еще и потому, что много лет преподаю на кафедре режиссуры в ГИТИСе) — существует разное представление о технологии работы артиста. 

Одни считают, что актер — это проводник: произносит текст драматурга в мизансценах режиссера, надев костюм, придуманный художником. Другие полагают, что актер становится соавтором роли. Но для этого он должен обладать определенными качествами. Я ведь не случайно перестал преподавать в ГИТИСе на дневном отделении и стал заниматься с заочниками…

— Почему, если не секрет?

— Мне интересно иметь дело со взрослыми, сложившимися индивидуальностями. Когда есть предлагаемые обстоятельства, а персонаж — практически ты сам. То есть твои мозги, твои нервы и фактура. Хороший артист живет в реальности. В театр приходит не из космоса, а из метро и магазина. Опять же «выпадает» из телевизора, который можно даже не включать, — он всё равно проникнет в тебя и, пардон, загадит мозги. 

Конечно же, артисты должны играть собой. Своим жизненным опытом, культурой и мировоззрением. Зритель часто идет не на спектакль, а именно на такого человека —посмотреть, что он думает о жизни, как комментирует события вокруг нас, как соотносит свой личный опыт с персонажем. При таком существовании в театре появляется смысл.

— Иосиф Леонидович, часто слышу от ваших коллег, что современная драматургия скучна и поднимает частные проблемы. Неужели и вправду всё так печально?

— Видите, вон у меня стоит многотомное собрание сборников лучших пьес за каждый год? (Указывает на шкаф, доверху заполненный книгами.) «Школа современной пьесы» проводит крупнейший в мире конкурс русскоязычной драматургии «Действующие лица». По итогам выпускаем сборник «Лучшие пьесы года» — вот уже собрано 13 томов. Ежегодно к нам приходят от 300 до 500 пьес, написанных профессиональными драматургами со всего мира. Их читают эксперты, затем жюри. В результате определяется десятка лучших пьес, которые попадают в сборник. И, как показывает практика, они разлетаются по российским театрам. 

Весь мировой театр всегда брал наибольшие вершины именно на современной драматургии. Вспомните театры Шекспира или Мольера. Там чуть ли не утром авторы писали пьесы, а уже вечером их играли. Малый театр, который каждую пятницу ждал новую работу от Островского, — это школа современный пьесы. МХАТ вырос на своих современниках — Горьком, Чехове, Булгакове. Живой театр всегда занимался современной драматургией. 

— Кстати, вы активно занимаетесь менеджментом, ставите спектакли, преподаете, руководите театром. Не жаль отнимать время от творческой деятельности?

— А что делать?! Не случайно в Москве это самый верный, как мне кажется, способ существования театра. То есть когда его возглавляет творческий человек. К огромнейшему сожалению, и в российской провинции, и в странах СНГ театрами стали руководить так называемые директора. Причем среди них попадаются люди, которые внедрились в театр из совершенно чуждого искусству дела. Доходит до курьезов. Я знаю случай в Одессе, когда на пост руководителя был назначен бывший директор тюрьмы. И когда в дверь его кабинета стучали, он долгое время вместо «войдите» говорил «введите». 

— Ваш театр уже третий год как на новом месте. Болезненны такие перемещения?

— Когда люди переезжают из одной квартиры в другую, это всегда трудно. Но я искренне надеюсь, что переезд временный и мы скоро вернемся в свой дом на Трубной площади (здание пострадало во время пожара в 2014 году. — «Известия»). Что касается зрителя, то был момент, когда мы его почти растеряли. Однако прошло время, люди привыкли к нашему дому на Тишинке. И даже появился новый зритель.

Я буквально на днях получил премию департамента культуры Москвы за высокую посещаемость театра. Оказывается, мы вошли в то небольшое число театров, которые регулярно перевыполняют план по зрителям. Но скажу честно: как бы не были приятны эти премии, главное — это люди, которые либо хотят смотреть твой спектакль, либо нет. К нам, слава Богу, приходят. Так что как руководитель я счастлив.

Справка «Известий»

После окончания ГИТИСа Иосиф Райхельгауз работал в качестве режиссера-постановщика в театрах столицы, в том числе Театре на Таганке, «Современнике», Театре им. А.С. Пушкина и Театре им. К.С. Станиславского. Стал инициатором создания Московского театра «Школа современной пьесы», открывшегося 27 марта 1989 года. Ставил спектакли во многих городах России, а также в Израиле, США, Швейцарии и Турции. Народный артист России.

Денис Сутыка




"ГРИШКОВЕЦ НАЛИВАЕТ ПИВО"
"Московский комсомолец" № 27177, 14 августа 2016

Театр «Школа современной пьесы» открывает сезон

Одним из первых в Москве театр «Школа современной пьесы» открывает новый сезон. Он будет 28-м по счету — возраст для театра достаточно солидный. О том, какие «свежие струи» будут бить в «ШСП» в новом сезоне и как они будут сочетаться с традиционными формами, сложившимися в этом необычном театре, принципиально избегающем классических пьес и строящем свой репертуар исключительно на актуальной драматургии, рассказывает создатель и худрук «Школы» Иосиф Райхельгауз.
Гришковец наливает пиво

— Некоторые театроведы считают, что театр живет 25–30 лет. А затем исчерпывается и угасает. И нужны новые силы, импульсы, люди, иногда даже новое название, чтобы на старом месте забила свежая творческая струя. Это так?

— Мне всякие шаблоны не по душе, но тем не менее понятие «театр-семья», на мой взгляд, соответствует истине. Были труппы, возглавляемые великими режиссерами — Товстоноговым, Любимовым, Эфросом. Созданные ими театры умерли вместе с ними. Потому что, к сожалению, у них не было учеников. Наш театр почти с первого дня его возникновения существует в согласии и единстве с театральной школой: вот уже четыре мастерских выпущено за годы работы «Школы современной пьесы». Сегодня мне пока еще жалко «отдавать» театр, но уже есть несколько моих учеников, которые не просто успешно работают в провинции и в Москве, но даже возглавляют серьезные российские театры. По меньшей мере четырем молодым режиссерам я бы смело передал театр. Это и есть панацея от старости: преемственность поколений. Как и в семье: умирает и исчезает семья, в которой нет наследников. Семья, в которой наследники есть, образует династию. Могу с гордостью сказать, что выпускники нашей мастерской ГИТИСа, в которой помимо меня преподают артисты и режиссеры «ШСП», в качестве дипломных работ предпочитают пьесы современных драматургов. А это значит, что они принимают и развивают эстетику «Школы современной пьесы», которая основана на новой драматургии. При такой ситуации ничего страшного в 28 годах нет. И более того, мы открыты не только для нашей мастерской — для выпускника любого курса, любого театрального вуза, для любого молодого артиста, режиссера, художника, драматурга-дебютанта, которому есть что предъявить, всегда открыты двери нашего театра.

— В прошлом году мы простились с Альбертом Филозовым — это невосполнимая утрата. Он был занят практически во всех спектаклях вашего театра. Что будет с репертуаром?

— Уход Филозова — огромный удар. Альберт Леонидович был одним из создателей театра: формировал эстетику, методы работы. Он ведь пришел в театр уже опытным мастером. Но это не только психологическая потеря, это и травма рабочая. Филозов везде играл в одном составе. Я благодарен артистам, которые пришли на помощь. Очень достойно и талантливо в двух спектаклях Филозова заменил Владимир Шульга — в «Русском варенье» и акунинской «Чайке». Завтра как раз мы открываемся спектаклем «Борис Акунин. Чайка». Зову всех посмотреть, как работает Шульга — это настоящее художественное явление. Благодарен Алексею Петренко, который уже сыграл в спектакле «Дом». Он более 20 лет не выходил на сцену театра после того, как перестал играть у нас «А чой-то ты во фраке?». И я надеюсь, что он сыграет и в других спектаклях. В «Последнем ацтеке» очень интересно репетирует Леонид Якубович. Но, конечно, нам еще долго придется «зализывать раны» после кончины Альберта Леонидовича.

— А что же теперь с «Шинелью»? Ведь роль Башмачкина тоже должен был играть Филозов?

— Авторы — Вадим Жук и Максим Дунаевский — писали эту роль для Филозова. Под эту версию проделана огромная работа с Дмитрием Хоронько, с музыкантами. Сейчас этот проект пока приостановлен. Но мы ищем новое решение и посвятим этот спектакль памяти Филозова.

— «Школа современной пьесы» явилась «пионером» актерской импровизации. Один из спектаклей в жанре «своими словами» — «Звездная болезнь» — стал даже в свое время лауреатом премии газеты «Московский комсомолец». Вы продолжаете эту историю?

— В этой же технологии готовится к выпуску новый спектакль «Пока наливается пиво». Новость в том, что Евгений Гришковец, придумавший сюжеты для импровизаций, сам будет играть главную роль бармена (действие происходит в баре). Наши актеры сыграют несколько импровизационных новелл. Зрителей ждет неожиданный ход — мы сделаем нечто, что прямо соответствует названию «Школа современной пьесы». Но — обойдемся без спойлеров. Приходите на премьеру 18 сентября и все увидите.

— Какие новые имена появятся на афише?

— Наша программа «Класс молодой режиссуры» и конкурс «Действующие лица» ежегодно поставляют нам новых героев. В этом году Никита Бетехтин, ученик Леонида Хейфеца, выиграл конкурс на постановку в рамках этой программы. Его спектакль Prank по пьесе Виктора Алексеева будет весьма необычным — и по содержанию, и по режиссерскому решению, и даже по выбору сценического пространства. Но опять-таки не буду выдавать все секреты: премьера уже скоро — 18 октября.

— В театре служат интереснейшие артисты — Ирина Алферова, Александр Галибин, Татьяна Веденеева, Владимир Качан, Елена Санаева. Будут ли у них новые роли?

— Мы отлично понимаем, что у нас в труппе настоящие алмазы. Есть в «портфеле» отличная пьеса «Позвоночница» Владимира Жеребцова. Там много персонажей, в которых могли бы по-новому раскрыться наши замечательные артисты. Например, Ирина Алферова и Владимир Качан. Сейчас решаем вопрос о постановщике.

— Ну и самый главный вопрос: как дела с реконструкцией здания на Трубной площади? В прошлом году речь шла о том, что ваше временное помещение на Тишинке вскоре надо будет освобождать. Где же будет работать театр?

— Вроде бы, когда мы говорим с нашими начальниками, создается впечатление, что все идет по плану, «по регламенту». Конечно, если бы кто-то хотел, как когда-то Лужков, чтобы театры строились и открывались, то театр был бы построен и открыт. Очень не хватает кого-то, кто бы этого хотел. Тем не менее мы благодарны всем, кто двигает процессом. Нас уверяют, что не позже февраля начнется реальное строительство. Хочется задать вопрос: когда оно закончится? Но вопрос этот окажется в ряду слишком большого количества проблем, внутри которых мы живем. Есть ощущение, что настали времена, когда музам следует «молчать» и довольствоваться тем, что есть. С Тишинки нас пока никто не гонит. Играем здесь. И не только. В новом сезоне едем на гастроли в Германию и Швейцарию, приглашены на ряд фестивалей — российских и зарубежных, надеемся, что снова будем гастролировать по России.

Завтра труппа театра соберется на традиционный сбор. Артисты обменяются впечатлениями от летних отпусков и работы: многие в этот период снимаются в кино. Худрук расскажет о планах на сезон. И в тот же день начнется обычная жизнь репертуарного театра: спектакли, репетиции, премьеры, конкурсы, гастроли, клубные вечера, творческие встречи.

Ольга Горбачева 




"ИОСИФ РАЙХЕЛЬГАУЗ: ОШИБКИ СТРАНЫ ВДАЛБЛИВАЮТСЯ КАК ПОБЕДЫ"
"Собеседник", № 30 28.28.2016
Иосиф Райхельгауз
Иосиф Райхельгауз Фото: Global Look Press 
Sobesednik.ru поговорил с худруком «Школа современной пьесы» И­осифом Райхельгаузом о театре и телевидении.

Для театра «Школа современной пьесы» завершившийся 27-й сезон был трудным: сняли с репертуара резонансный спектакль, расстались с ведущим артистом, похоронили легендарного Альберта Филозова.

Волочкову на сцене сменит Хакамада?

 – Иосиф Леонидович, вы нам совсем недавно так восхищенно рассказывали, что восстанавливаете свой давний спектакль «Пришел мужчина к женщине» с Анастасией Волочковой и Саидом Баговым. Но прошло два показа – и он исчез из афиши. Что случилось?

 – Саид Багов – мой ученик. Очень интересный, талантливый артист. Но чем дальше, тем больше ему стало казаться, что он и есть театр. Мол, в нем сосредоточены все профессии: хорошо понимает в режиссуре, в сценографии, в музыке, в поэзии, в драматургии… Я знаю подобные случаи, таким людям не нравится все, что вокруг. В результате сами они ничего не делают. Когда репетировал спектакль, я ориентировался на тот, первый, в котором когда-то играли Любовь Полищук и Альберт Филозов. Та постановка была очень хорошая, ее любили зрители. Этот спектакль уже попал в театральные учебники. Во время репетиций Саид стал говорить, мол, пьеса плохая, она устарела. Сам начал сокращать, переделывать текст. И по этому пути, к огромнейшему сожалению, пошла и Настя Волочкова. Она талантливый человек, но драматически неграмотна. Ее героиня – Дина Федоровна – по пьесе женщина скромная. Настя же этого не понимает, она живет где-то в своем замке. Каждый день выставляет в интернете фотки из четвертой спальни, из третьей сауны, из шестого туалета. И вот она мне говорит: «Я не могу жить в такой некрасивой квартире». Имеет в виду декорации нашего спектакля. Потребовала изменить сценографию, костюмы…

– Вы уступали?

– Поначалу, конечно. Но в какой-то момент понял, что я – не золотая рыбка, чтобы постоянно исполнять желания. После премьерных показов сказал, что в таком виде спектакль идти не может. Или переделываем, или… С Баговым и Волочковой мы расстались. 

Анастасия Волочкова в спектакле «Пришел мужчина к женщине»
Анастасия Волочкова в спектакле «Пришел мужчина к женщине» Фото: Global Look Press

– В театральном закулисье говорят, что у них отношения и Волочкова увела Багова.

– Что значит «увела»?! А куда? Странный разговор. У нее театр свой?! Сплетни меня не интересуют.

– Видите этот спектакль с другими артистами?

– Может быть. Мне кажется, там должна быть ОЧЕНЬ интересная женщина. Боюсь фамилии называть… Ксения Собчак, например, или Ирина Хакамада. Нужна мощная женщина, готовая прожить судьбу.

– Странно, что вы не назвали фамилии театральных актрис.

– Это чтобы не обижать кого-то. Но, если честно, я люблю работать с непрофессиональными актерами. У нас до сих пор играет известный энергетик, технический директор РАО «ЕЭС России» Борис Вайнзихер. В свое время играли журналисты – Фекла Толстая и Андрей Максимов. Много лет сотрудничает с театром Саша Гордон. Играет телеведущая Таня Веденеева. Так что я очень люблю не артистов, но близких, гуманитариев. Кстати, в новом сезоне у нас будет впервые играть главную роль в спектакле «Пока наливается пиво» драматург Евгений Гришковец. Очень интересно!

Роль Филозова играю сам

– Недавно ушел из жизни Альберт Филозов, с которым вы работали все годы, что существует ваш театр. Кто-то его заменит или снимете постановки с репертуара?

 – Нет, снимать ничего не будем. Например, в спектакле «Подслушанное, подсмотренное, незаписанное» я сам уже играю роль Филозова. Конечно, совсем по-другому, нежели Альберт Леонидович. В спектакле «Дом» – великий Алексей Петренко. Когда-то он играл в нашем театре и вот снова вернулся. Очень рад этому. А в спектакле «Последний ацтек» (по пьесе Виктора Шендеровича) вместо Филозова выйдет Леонид Якубович. В сентябре сыграем с ним премьеру.
 
Альберт Филозов

Альберт Филозов Фото: Global Look Press

– Это правда, что в «Последнем ацтеке» в пару к Татьяне Веденеевой вы рассматривали кандидатуру Александра Ширвиндта?

– Действительно. Очень люблю этого артиста. Но я тороплюсь. Ширвиндт не говорил «да» или «нет». Я только слышал: «Очень интересно, давай. Придет время, пройдет лето, тогда…» А у меня в это время проходит жизнь. И она совсем почти прошла.

– Когда проезжаешь мимо погоревшего здания «Школы современной пьесы» на Трубной площади, невольно задаешься вопросом: когда же отремонтируют? Что-то и не видно, чтобы работы велись. А ведь прошло уже несколько лет.

– Идут плановые работы, которые соответствуют срокам. Но столько согласований, бюрократии! Меня это по-человечески абсолютно не устраивает. Я не понимаю, зачем такая орда чиновников друг с другом согласовывает многие вопросы! И это явно не идет на пользу делу. Но приходится подчиняться. Я госслужащий. Ремонт еще не начался.

Жириновский просит найти работу

– Вы выпускаете книжки, учите студентов, руководите театром. А еще часто вас вижу в телевизионных политических ток-шоу. Зачем вы туда ходите?

 

– Иногда хочется прокричать что-то, в чем ты совершенно уверен и убежден. Например, то, что сегодня наша великая, любимая страна совершает некую историческую ошибку. И она благодаря нашим основным телевизионным каналам вдалбливается в голову, как победа. Ошибка в том, что мы ссоримся со всем миром, а надо дружить и жить в согласии. Вот хочется об этом прокричать.
 
Владимир Жириновский

Владимир Жириновский Фото: Global Look Press

– Из-за ваших взглядов с кем-то пришлось прекратить дружбу, работу?

– У нас возникло целое сообщество мракобесов, в которое входят, к сожалению, некоторые мои коллеги, недавние сотрудники, приятели. Ну, когда стоит напротив меня мракобес Дмитрий Куликов, которому кажется, что на этом «патриотизме» он делает себе карьеру, я не могу смолчать! Однажды даже чуть не сорвался на него, с трудом сдержал кулаки. Помню, был на передаче «Поединок», где моим оппонентом выступал писатель Александр Проханов. С ним у меня прямо противоположные взгляды. Но тем не менее мы интересно общаемся. То же самое касается Владимира Жириновского. Много спорим на телевидении, но в нашем театре он играл в спектакле. И сейчас просит найти хорошую роль. Так что разное бывает общение.

– А в вашем театре политические дебаты среди сотрудников бывают?

– Крайне редко. К счастью, театр – это во многом союз единомышленников.






"ОКУНУТЬСЯ В ЯБЛОНЕВЫЙ САД"
"ГУДОК" № 84 (25989), 26 мая 2016

Известный московский режиссёр Иосиф Райхельгауз убеждён, что многое из советских времён возвращается

Кажется, будто в Иосифа Райхельгауза, основателя и худрука московского театра «Школа современной пьесы», встроен скрытый моторчик. Он успевает всё на свете! И театром руководить, и на конференции и фестивали летать, и с семьёй общаться, и преподавать в ГИТИСе в должности профессора, и спортом заниматься, и книги писать.
Мы встречаемся с Иосифом Леонидовичем в его кабинете в бывшем ДК имени Серафимовича в Среднем Тишинском переулке, где вот уже три года располагается «Школа современной пьесы», покинувшая здание на Неглинке из-за пожара. 

– Иосиф Леонидович, благодаря одному из старейших спектаклей вашего театра «Пришёл мужчина к женщине» и актёрам, играющим Мужчину и Женщину, можно проследить ход времени. Долгое время в постановке был задействован недавно ушедший от нас Альберт Филозов – человек из XIX века, как вы неоднократно замечали. А недавно в спектакле мелькнула да и ушла из вашего театра балерина Анастасия Волочкова – дама из XXI века. Какие моменты из, условно говоря, «своих» веков оба артиста привносили в спектакль? 
– Зачастую людям кажется, что есть некие персонажи и артист их надевает на себя и играет характер. Этому учат и в институтах. Но я совершенно убеждён в том, что никакого Гамлета, никакого Треплева нет. Нет никого! Я об этом же говорю своим студентам. Эти герои возникают в воображении тех, кто о них читает. Артист и есть персонаж. Когда он выходит на сцену, он меняет в себе очень немногое. Филозов – очень культурный человек. В нём отразился опыт предыдущих поколений. Он хорошо знал и любил музыку, литературу. И, конечно, когда выходил на сцену, нёс в себе эту информацию и был убедителен. Он проживал сказанное, верил в него. Например: «Дина Фёдоровна, я стихи писал. Мечтал быть писателем, а стал аптекарем». Он мечтал стать Михаилом Чеховым, а стал Филозовым. 
С ним мы начинали репетировать спектакль «Пришёл мужчина к женщине» по замечательной пьесе Семёна Злотникова в Театре Пушкина. Потом наши дороги разошлись. И вот, когда я в очередной раз работал в театре «Современник», пришёл Филозов. Он оказался без работы. Тогда мы вспомнили о пьесе Злотникова. На роль Мужчины утвердили Филозова и стали искать Женщину. И мы сообразили, что где-то рядом есть Люба Полищук. И начали с ней репетировать. В то же время мне предложили снять по этой же пьесе Злотникова двухсерийный телевизионный фильм, и я взялся за дело. Сцену, когда Мужчина бежит на кладбище, снимали на природе. И в ней я воплотил своё представление о свободе. Филозов приходил на могилу Пастернака и читал там стихи. А потом на руках нёс Полищук в ночнушке вдоль железной дороги. Рядом проносились поезда, а он всё нёс и нёс её, будто бы вечно, через огромный яблоневый сад, который до сих пор сохранился на Кутузовском проспекте. Никто из прохожих не обращал внимания… И сейчас, когда я проезжаю там, представляю, как ходили тут два знаменитых артиста. 

– Тема взаимоотношений бессмертна, а как меняются сюжеты в современных пьесах под влиянием времени? 
– Видите, на книжной полке разноцветные книжки? Это лучшие современные пьесы разных лет. У нас каждый год проходит конкурс «Действующие лица», куда со всего мира приходят пьесы на русском языке: от 300 до 500. Десять лучших печатаются в сборнике. И я наблюдаю такую тенденцию. Ещё лет 15 назад драматурги предпочитали людей, выброшенных на обочину жизни. Местом действия выбирали психиатрическую лечебницу, тюрьму, публичный дом. Интересно было узнавать о тех, с кем в нормальной жизни мы встречаемся редко. На таких пьесах существовали целые театры: Театр.doc в зените своём, театр «Практика». 
В последние годы драматургия талантлива, но я замечаю, что действие в большинстве пьес, как и во времена Чехова и Островского, переместилось в дом. Но если у Чехова это была усадьба, у Островского – купеческий дом, то теперь – двухкомнатная квартира в современном доме, дача, офис. Героев стали погружать в бытовую среду и в вечные проблемы: любви и нелюбви, жизни и смерти, предательства, смысла жизни. Драматургов интересует человек: почему он так поступает, о чём думает, чего хочет, отчего страдает? Появилось довольно много пьес, где освещается проблема взаимоотношений между мужчиной и женщиной с сильной разницей в возрасте, между людьми, один из которых сохранился хорошо, а другой – не слишком. Когда я был студентом и мы с Валерием Фокиным готовили 40-летие Галины Волчек, она уже тогда казалась мне немолодым человеком. А недавно мы отмечали её 80-летие, и для меня она практически не изменилась. 

– А вы заметили любопытную тенденцию: люди стали выглядеть моложе своих лет. И дело тут не в косметологии. Почему, на ваш взгляд? 
– Заметьте, что уже не модно курить, много есть. Как мы ни кроем Америку и Европу, но всё приходит к нам оттуда, пусть и с опозданием на 15–20 лет. В 90-х годах я много работал там, и бережное отношение к своему здоровью, как у нас сейчас, у них уже было. Уже в 95-м там человек с сигаретой воспринимался как человек, от которого очень плохо пахнет. Сегодня я замечаю, что мои студенты стесняются курить, да и на улице вы реже видите людей с сигаретами. Многие занялись спортом. И я довольно серьёзно увлечён им и жалею, что потерял много лет без регулярных тренировок. Я уверен в том, что возрастной порог будет повышаться. Мы разговаривали на эту тему с моим другом Анатолием Чубайсом, и он уверил меня в том, что лет через 50 появится таблетка для бессмертия и практически любой больной орган можно будет восстановить. 

– Фантастика! Но, если вернуться к темам в пьесах, вы упомянули любопытный момент: действие переместилось в дом, как говорили раньше, на кухню. Не чувствуете ли вы тут влияние тех самых советских лет? 
– Конечно, чувствую. Они возвращаются. 

– Это хорошо или плохо? 
– Я не любил советскую власть, но в ней, безусловно, не только минусы, но и плюсы. Советская власть – это, с одной стороны, тотальная несвобода, с другой стороны, попытка понемногу раздать всем – так называемая социальная справедливость. Несвобода была, конечно, минусом. Кто-то почему-то за меня решает, какие книги я могу читать, фильмы смотреть, могу ли я поехать в другую страну. Я жил в дачном кооперативе, и считалось, что участок в садовом товариществе может быть только в шесть соток, а дом – только одноэтажный. Такая несвобода, естественно, не могла не закончиться сталинскими лагерями, голодомором, борьбой с инакомыслием, судебным процессом против Синявского и Даниэля. Положительные стороны советской власти – доступность образования, науки, медицины, жилья. Хочешь заниматься спортом – занимайся. Музыка по душе – пожалуйста. Всё было проще, а сегодня любой кружок – деньги. Трудно талантливого абитуриента взять в институт на бюджетное место. И, к сожалению, сейчас идёт навязывание идеологии, навязывание патриотизма. 

– А что, любовь к Родине разве не нужно воспитывать? 
– Нельзя навязывать любовь. Ни к Родине, ни к родителям, ни к женщине. Человек должен быть свободным и любить свободу. Любовь к Родине возникает сама по себе, если человек с детства обогащён родной культурой, поёт красивые песни, читает прекрасные сказки и замечательные стихи, любуется чудесной природой и слышит спокойные, доброжелательные голоса и не видит изо дня в день, как по телевизору люди кричат друг на друга. С другой стороны, сегодняшние времена сильно проигрывают 90-м, которые были голодными, но свободными. Тогда рождались театры, снималось огромное количество фильмов, писалось много книг, зачитывались газетами, стояли толпами на Пушкинской площади, из машин и транзисторов неслись трансляции заседаний Верховного совета. Людям хотелось слушать Сахарова и Евтушенко. Но сегодня мне больно и обидно от того, что мы, Россия, рассказываем, какие мы сильные, благородные, интеллигентные, а мир, в общем-то, нередко говорит другое. Представьте себе, что мы живём в огромном прекрасном доме, и нельзя с соседями быть в конфликте, потому что всё равно с ними жить: ездить или ходить по одной дороге, гулять с детьми на одной площадке, высыпать мусор в один бак, оплачивать общее электричество. Ведь человек – это не то, что он о себе думает, он – то, что о нём говорят другие. С другой стороны, как пел Высоцкий, «открылся лик, я стал к нему лицом, и он поведал мне светло и грустно: пророков нет в отечестве своём, но и в других отечествах – не густо». 

– Путешествуя по миру, вы как деятель культуры пытаетесь прекратить «ссоры с соседями»? 
– Да, я стараюсь сделать так, чтобы нашу страну не столько боялись, сколько уважали. И нас есть за что уважать. Это культура, которую Россия несла миру и в золотом XIX, и, конечно, в серебряном XX веке. И в XXI веке нам есть что предъявить миру. Но, к сожалению, меньше, чем тогда. Как только государство прекращает заниматься культурой, образованием, медициной, естественно, эти сферы деятельности угасают. 

– Ваш театр ощущает экономический кризис? 
– Конечно. Если раньше у нас легко продавались дорогие билеты, то сейчас всё наоборот: прежде всего скупают самые дешёвые билеты. Во-вторых, и наши спонсоры, и наш Попечительский совет, и наш непосредственный руководитель – Департамент культуры Москвы – стали давать меньше денег. Если раньше нам дотировали четыре премьеры в году, то сейчас только одну. Если раньше нас легко звали на гастроли, половина труппы летела бизнес-классом и мы жили в прекрасных гостиницах, то сейчас всё намного скромнее. 

– Как выкручиваетесь? 
– Всё равно просим денег. Сейчас у нас два молодых режиссёра ставят спектакли. Один из них, энергичная молодая девушка, объявила сбор денег на постановку в Интернете. На молодёжные проекты я прошу деньги в виде грантов у Министерства культуры и у богатых людей. Какие-то планы приходится отодвигать. 

– Актёры из вашего театра, помимо съёмок в кино, не рвутся в антрепризы? 
– Некоторые – да, но я их спрашиваю: «Тебе не стыдно там играть?» Они, конечно, отвечают: «Я получаю там столько, сколько у тебя за месяц!» Они правы. К огромнейшему сожалению, зрителей часто оболванивают телевизионные каналы утром, днём и вечером. И такой человек приходит на спектакль посмотреть на «живую Волочкову», а не потому, что в основе постановки пьеса выдающегося драматурга мирового уровня. У нас есть такой спектакль – «Спасти камер-юнкера Пушкина». Там нет звёздных лиц, но он получил огромное количество премий, и я считаю его своей лучшей режиссёрской работой. Я думаю, только процентов 20 зрителей приходит на этот спектакль за художественным впечатлением и за тем, за чем вообще люди должны приходить в театр, – соотнести свою жизнь с жизнями персонажей. 

Беседовала Евгения Заболотских




«РЕКОНСТРУКЦИЯ НАШЕГО ТЕАТРА ДО СИХ ПОР НЕ НАЧАЛАСЬ»
"Театрал" 29 января 2016

Иосиф Райхельгауз
Ольга Лунькова

 
Фото: dumskaya.net
Больше двух лет прошло с того дня, когда в «Школе современной пьесы» случился пожар. Театр нашел временное пристанище в ДК им. Серафимовича, но историческое здание на Неглинной улице до сих пор пустует. «Театрал» связался с основателем и худруком театра Иосифом Райхельгаузом и попросил рассказать, когда, наконец, «Школа…» вернется в свой дом.
– Иосиф Леонидович, сейчас в доме на Неглинной улице ведутся какие-то работы? Что-то никаких признаков строительства там не видно...
– Ситуация следующая: буквально через три-четыре дня после пожара на заседании правительства Москвы Сергей Собянин заявил, что выделяет из резервного фонда деньги на реконструкцию нашего театра. А потом все уперлось в чиновничью волокиту: то одна комиссия, то другая, то смена подрядчиков, то еще что-то. Сплошные камни преткновения.
– Но все же, есть какие-то подвижки?
– В общем-то, есть. Но очень незначительные и растянутые во времени. Там ведутся какие-то исследовательские и подготовительные работы, но когда они завершатся и когда начнется конкретное действие – строительство и реконструкция – сказать не могу, поскольку и сам не могу добиться четкого ответа. Вы правы: два года прошло, а полноценная реконструкция нашего театра так и не началась.
© www.ria.ru
© www.ria.ru
– Возможно, пора переходить в наступление? Говорить о проблеме во всеуслышание? 
– Я не могу конкретно показать пальцем и сказать, что вот на таком-то человеке лежит ответственность за будущее нашего театра. Мэр нас поддерживает. Спасибо ему большое. Его заместитель – Леонид Михайлович Печатников – нас тоже поддерживает. И ему – спасибо большое. Но где-то машина буксует... И я даже предполагаю где: огромный чиновничий аппарат все пускает по кругу. Одно согласование, второе, третье... И так не только в строительстве. Вот вы знаете насколько трудно сейчас мне, режиссеру театра, поехать в командировку? Не знаете. А я вам скажу: для того, чтобы мне поехать, например, на фестиваль «Балтийский дом» в Петербург, нужно написать заявку и ее будут рассматривать, а потом на конкурсной основе решать, где покупать билет. И если мне удалось съездить в командировку, то после нужно написать подробный отчет о ее ходе и результатах. Бумажная круговерть.
– Давайте все же вернемся к теме выживания театра после пожара. Ваши арендодатели –ДК Серафимовича – вас пока не выгоняют, не взвинчивают цены?  
–  Это большая удача, что мы получили крышу над головой, а не стали постоянными кочевниками по театрам. Хотя, хочу сказать спасибо коллегам: нас приглашали играть на своих площадках все московские театры, никто не остался равнодушным к нашей беде.
Мы получили этот бывший полуразрушенный советский клуб, в реставрацию которого частные инвесторы вложили огромное количество денег. Сейчас столичные власти арендуют это здание для нас у частного владельца. Нашей труппе пришлось сильно потрудиться, и мы сделали все, чтобы здесь восстановить практически весь репертуар театра. Постепенно мы вошли в режим ежедневного репертуарного театра, обжились, можно сказать. Но срок аренды закончится в 2017 году: у хозяина этого здания на него свои планы. И вот тогда вопрос о том, где нам играть, встанет снова. Поэтому сейчас необходимы срочные меры для того, чтобы мы вернулись домой.
© www.ria.ru
© www.ria.ru
– Пожар, помнится, нарушил другие, не менее важные, планы театра – строительство новой сцены... 
– Поскольку здание на Неглинке, 29, историческое, в нем некогда размещался знаменитый ресторан «Зимний Эрмитаж», то мы хотели это здание полностью сохранить и сделать в нем небольшую, экспериментальную, сцену. А современную сцену мы решили строить во дворе театра. И для этого там были снесены ветхие сараи. Подготовительная работа была проведена большая. Вместе с театральным художником и режиссером Дмитрием Крымовым, а также вместе с замечательным архитектором Александром Кожевниковым мы разработали проект нового здания театра. Не буду вам сейчас расписывать в деталях, но, поверьте, проект очень интересный. Там должна была раздвигаться стена и открывался вид на маленькую внутреннюю улочку. Я даже предложил тогдашнему мэру Москвы назвать ее именем Окуджавы.
– Дань памяти другу вашего театра?
– Булат Шалвович в последние годы жизни выступал только на сцене нашего театра – читал стихи, пел свои песни. Именно здесь прошел его большой юбилейный вечер. И вот уже много лет в «Школе современной пьесы» ежегодно в мае проходит фестиваль его памяти «И друзей созову».
– А на государственном уровне проект нового здания поддержали?
– Правительство Москвы все одобрило, и постепенно маховик был запущен. Но тут пошло-поехало наперекосяк: то кризис 2008 года, то пожар 2013-го. Но я не теряю надежды на то, что в скором времени реставрация, наконец, начнется.




"ГДЕ Я ПО-НАСТОЯЩЕМУ СЧАСТЛИВА"
"Аргументы недели" № 3 (494) от 28 января 2016

Где я по-настоящему счастлива
Юлия Ауг в спектакле «УИК ЭНД»
 

 

Популярной актрисе Юлии АУГ интересно в творчестве многое. Кроме того, что она играет в кино и на сцене, актриса ставит спектакли, пишет пьесы, снимает музыкальные клипы для культовой группы «25/17». Зрители любят Юлию за роли в таких фильмах и сериалах, как «Враги», «Овсянки», «Небесные жёны луговых мари», «Интимные места», «Екатерина» и др. 29 января в театре «Школа современной пьесы» Юлия Ауг сыграет одну из главных ролей в спектакле «УИК ЭНД».

- Юлия, чем вам была интересна роль в «УИК ЭНДе»?

– Прежде всего сотрудничеством с великолепными партнёрами. Потому что в спектакле играют очень сильные актёры, думающие, глубокие личности. И для меня этот фактор стал определяющим. С некоторых счастливых пор стараюсь делать только то, что будет мне полезно. Например, работать с партнёрами, у которых я могу многому научиться. Драматургический материал – вполне узнаваемый. Тут ведь не важно, играю ли я жену олигарха, как в «УИК ЭНДе», или ещё чью-то жену. В любой семье есть такой момент, когда люди настолько привыкли друг к другу, что друг без друга не могут. Но в то же самое время и вместе они не могут. И это такой тотальный, замкнутый круг одиночества, который нужно или разрывать, или уже до конца оставаться в нём, принимая правила игры. В общем, очень правдивый материал, в котором актёру необходимо быть невероятно достоверным. И я вижу, что в зале наша игра имеет отклик, понимание, вызывает сочувствие к героям…

– В своё время вы были режиссёром «Школы современной пьесы». Вы теперь вернулись в этот театр как актриса?

– Я никуда не вернулась, я в свободном плавании всегда и везде. Кстати, я училась режиссуре у Иосифа Райхельгауза, художественного руководителя театра и постановщика спектакля «УИК ЭНД». И я ему невероятно благодарна. Мне с ним интересно работать в самых разных качествах.

– В сериале «Екатерина» вы сыграли императрицу Елизавету Петровну. Она была «сильным руководителем», как бы сейчас сказали, но с мужчинами, с личной жизнью ей не очень везло. Как вы считаете, женщина лучше управляет государством, чем мужчина?

– Однозначно лучше. Я в этом абсолютно уверена. Мужчины психологически значительно менее устойчивы. А женщина устойчива абсолютно. Она может быть и жестокой, и непреклонной. Она может через всё переступить, если дело касается власти, государственных интересов. А вот мужчины часто оказываются жертвами своих страстей. Страсти к женщине, например. А женщина может переступить через свою любовь, даже через своих детей. Как это сделала Екатерина Великая.

Вообще я с детства увлекалась историей. И для меня Елизавета Петровна как персонаж не была каким-то открытием. И перед съёмками я довольно много про неё прочитала. Но моё изначальное представление об этой женщине практически не изменилось. Она была человеком исключительно сильным и, как мне кажется, невероятно жаждущим любви. И в этом её самая главная трагедия, потому что больше всего она хотела выйти замуж, иметь семью, детей. Это была её мечта с детства. Но в итоге молодая, очень жизнерадостная Елизавета с огромным энтузиазмом приняла на себя ответственность за судьбы целой империи. Участвуя в государственном перевороте, она не была марионеткой в руках тех, кто совершал переворот. Она стала реально руководить Россией. Принимала решения абсолютно самостоятельно. В то же самое время, императрица была несчастной женщиной, хотя настоящая любовь под конец жизни у неё всё же случилась…

– В знаменитых «Овсянках» вы большую часть времени играли мёртвую жену главного героя. Некоторые актёры считают, что «играть труп» – скверная примета. Вы суеверны?

– У меня нет таких предубеждений. Я играла леди Макбет – среди актёров существует поверье, что играть эту роль опасно. «Макбет» вообще считается проклятым спектаклем, те, кто в нём участвовал, могут плохо закончить свою жизнь. Та же история, как известно, и с «Мастером и Маргаритой», где я тоже исполняла роль. Ещё говорят, что нельзя лежать в гробу или умирать в конце – так я во многих проектах умираю! В той же «Екатерине». В общем, я не суеверный человек, и роль в «Овсянках» далась мне сравнительно легко.

– В «Овсянках» главный герой сжигает свою жену и развеивает её прах по ветру. Как относитесь к такому финалу человеческой жизни? Не по православному как-то…

– А я не православный человек. Я вообще не верю в Бога, я человек материалистического склада. Причём у меня такой обратный путь – от Бога к материализму. Одно время я даже хотела уйти в монастырь… Что касается вашего вопроса, то месяц назад умер мой муж, и я его тоже предала кремации. Мы вместе прожили пятнадцать лет, он с трёх лет воспитывал мою дочь Полину, она его невероятно любила. И мы с мужем давно договорились: кто первый умрёт, тот того и будет кремировать. Сейчас у нас и с Полиной такая договорённость: если что, она меня предаст кремации. А ещё я попросила дочь не хоронить меня, а развеять прах на берегу Балтийского моря, откуда я родом. Это единственное место, где я по-настоящему ощущаю себя дома и могу хотя бы вспомнить, что когда-то была счастлива.

Александр Малюгин




"СЦЕНА И СОУСЫ"
"Гудок" № 7 (25912) 21 января 2016

Тётя Таня из программы «Спокойной ночи, малыши!», успешная бизнесвумен и красавица, над которой не властно время, в последние годы делает карьеру в театре

Больше пяти лет назад Иосиф Райхельгауз пригласил Татьяну Веденееву в свою «Школу современной пьесы» и не прогадал. Спектакль «Последний ацтек», где у неё на пару с Альбертом Филозовым главные роли, идёт второй год с аншлагом.
Татьяна Веденеева по-прежнему восхищает зрителей, теперь уже не на телевидении, а в московском театре «Школа современной пьесы»

– Татьяна, вы с Альбертом Филозовым играете двух одиноких людей, случайно встретившихся в Нью-Йорке и полюбивших друг друга. Готовились к роли легко? 
– Я люблю играть этот спектакль. Он поставлен по пьесе Виктора Шендеровича «Потерпевший Гольдинер». У меня роль американки, я её понимаю и чувствую. Альберт Филозов – потрясающий партнёр. Спектакль сложен для меня чисто физически, потому что мы всё время вдвоём на сцене, но он нравится зрителям. До того как попасть в «Школу современной пьесы», я ни разу не играла в театре. Да и в кино снималась мало, только в студенческие годы. 

– Неужели мир кино не привлекал? 
– Во-первых, в моей жизни появилось телевидение. Тебя брали в штат и говорили: «Либо мы, либо кино. Совмещать нереально». Но мне никто не запрещал вести концерты или программы, связанные с моей работой. Кстати, «Спокойной ночи, малыши!» были дополнительным заработком. Я заезжала на Шаболовку, снимала эту программу, потом ехала в Останкино, или наоборот. Либо занималась ею в свой выходной день. Всегда писала по три программы за раз. Во-вторых, я выглядела как иностранка и не подходила под советский кинематограф. Единственный раз сыграла, можно сказать, деревенскую медсестру в фильме «Здравствуйте, доктор», где в главной роли был Василий Лановой. Но картина прошла практически незамеченной. А однажды мои фотографии на «Мосфильме» увидел Владимир Мотыль и решил со мной встретиться. Предполагалось, что в «Звезде пленительного счастья» я сыграю либо Трубецкую, либо Волконскую. Ему казалось, есть портретное сходство. Но, наверное, так устроено моё лицо или так реагирует на меня камера, но на экране я всегда выгляжу полнее. И когда Мотыль меня увидел, он сказал: «Боже мой, какая вы молодая, высокая и худая». И оказалось, что физически я не подхожу. А вот в театре я до сих пор играю иностранок. 

– Как получилось, что Иосиф Райхельгауз предложил вам поработать у него? 
– Он знал о том, что у меня театральное образование, и несколько раз намекал, что неплохо бы играть в театре. Иосиф Леонидович – человек смелый в своих экспериментах. Он сразу предложил ввестись на главную роль в спектакле «Русское варенье» по роману Улицкой, так как заболела актриса. Ни один режиссёр никогда бы так не поступил. Это случилось ещё и в Татьянин день, и в Новый год по китайскому календарю. Я была в панике, но подруга (кстати, тоже Таня) сказала: «Да ладно, согласись. Будет прикольно». Мне дали пьесу, но… без титульного листа, и я не знала, как она называется! Я написала себе кучу шпаргалок. Спать почти не ложилась, так как прочла пьесу только часам к четырём утра, а в пять нужно было быть в театре. Все артисты на меня смотрели с недоумением, потому что понимали: всю сложность ситуации они должны будут взять на себя. Меня выручила телевизионная память. По сюжету я что-то всё время делала на кухне. А за кулисами стоял помощник режиссёра с открытой пьесой. И я выбегала с очередной тарелкой, сканировала текст глазами, запоминала и говорила. После спектакля Таня Васильева, у которой была одна из главных ролей, подарила мне свой букет. 

– Как поживает ваш бизнес по производству соусов? 
– Нам уже 15 лет, с урожаем всё хорошо, но из-за санкций мы всё время оказываемся в передрягах. Сначала посадили 100 тысяч диких слив в Грузии, но были санкции по отношению к этой стране и ничего нельзя было ввозить. И пришлось посадить 100 тысяч диких слив в Болгарии. Но теперь нет санкций с Грузией, деревья там выросли и дают урожай, но нам грузинские сливы уже не нужны. Удобнее собирать их в Болгарии. Да вот теперь санкции с Евросоюзом, и Болгария уже частично там. И каждый раз дистрибьютор вынужден возить продукт в другие страны. Гигантские транспортные расходы и никакой прибыли. А продукт всем нравится. Жаль, что мы попали в такие жернова. 

– Зато в передряги, как кажется, не способна попасть ваша красота. Её рецепт? 
– Про красоту написано много. Думать о своей внешности, а это значит прежде всего сохранять здоровье – лучше это делать уже лет в шестнадцать. Я в этом возрасте поступила в институт, и режиссёр Самсон Самсонов пригласил меня сниматься в кино по пьесе Шекспира «Много шума из ничего». Я прошла пробы, и он сказал: «Надо бы похудеть». Я при росте 175 была кровь с молоком и весила, наверное, 60–70 кг. И после его слов начала пить таблетки, которые отбивали аппетит. Заставляла себя пить соки, а ещё обезжиренный творог из тюбика. Похудела до 55 кг. Если наклонялась, появлялись круги перед глазами. Самсон Самсонов увидел меня и сказал, что пошутил и это слишком. А когда я начала учиться в институте, среди преподавателей была народная артистка СССР Евгения Николаевна Козырева, которая стала для меня второй мамой. Она научила меня быть женщиной: как улыбаться, говорить, слушать, ходить, сидеть, нагибаться, общаться. Но вообще-то почти всё зависит от генетики. Миллион нюансов зависит от того, как ты причёсана, накрашена, какой у тебя маникюр. Если вам 50 лет, а вы с чёрными в крапинку и в цветочек ногтями, вы будете выглядеть странно. А вот если сделаете себе французский маникюр, руки будут выглядеть моложе. Белые зубы – сразу минус 10 лет. Всю жизнь надо заниматься гимнастикой, много ходить пешком, нельзя ни пить, ни курить, спать достаточно. И сейчас существует куча чудес у косметологов, которыми я, конечно, пользуюсь. С 16 лет я не ем мяса. Позволяю его себе только в редких случаях, иногда ем курицу. 

– Есть ли у вас любимый мужчина? 
– А как же! Но я о нём промолчу. 

Беседовала Евгения Заболотских




"ГЛАВНЫЕ МУЖЧИНЫ МОЕЙ ЖИЗНИ"
"Аргументы недели" № 1 (492) 14 января 2016

Главные мужчины моей жизниФото П. Ковалев / Интерпресс / ТАСС

Заслуженная артистка России Елена Всеволодовна САНАЕВА и сейчас много работает. Занята в нескольких спектаклях театра «Школа современной пьесы», снимается в сериалах. Выпустив в 2010 году книгу дневников своего мужа Ролана Быкова «Я побит, начну сначала», готовит к печати издание его статей, интервью и выступлений. По мнению многих зрителей, именно в паре с Роланом Антоновичем Елена Всеволодовна сыграла свои лучшие роли в кино: «Приключения Буратино», «Дни хирурга Мишкина», «Деревня Утка», «Нос», «Искренне ваш…», «Свадебный подарок», «Жил-был настройщик» и др.

- Елена Всеволодовна, недавно в Центральном Доме кино вам вручили медаль Василия Шукшина. И ваш отец Всеволод Санаев, и муж Ролан Быков, и вы были очень дружны с Василием Макаровичем. Чем вам больше всего запомнился этот великий актёр, режиссёр и писатель?

– История дружбы нашей семьи с Шукшиным началась давно. В первой картине, которую он снимал, – «Живёт такой парень», Василий Макарович предложил папе сыграть роль того смущающегося пожилого человека, которого сватает герой Леонида Куравлёва, помните? И когда они говорили по телефону, папа спросил Шукшина: «А кто сценарий написал?» Шукшин ответил: «Я сам». И папа отказался, потому что в те времена это было не очень принято: «сам пью, сам гуляю, сам стелюсь и сам лягаю». Но когда он посмотрел картину, встретив где-то Шукшина, папа сказал ему: «Вася, готов на любой эпизод, с радостью буду у тебя играть!» И Шукшин пригласил его на картину «Ваш сын и брат», за которую они потом получили Госпремию России. Снимали картину в Сростках, экспедиция была довольно продолжительная, потому что тогда кино снимали медленнее, чем сейчас. И папа увидел Василия Макаровича не только в деле, но и в привычной для него, любимой обстановке, на родине. Что, в общем, с его внутренним на родине миром было неотделимо. Они очень подружились на тех съёмках.

Затем была картина «Странные люди», где Василий Макарович и меня утвердил на роль. Я ощущала огромную ответственность и перед отцом, с которым вместе снималась, и перед Шукшиным, конечно. Больше всего мне запомнился взгляд Василия Макаровича. У него глаза были небольшие такие, но эти две дробинки просто вонзались в тебя. Так, наверное, командир во время войны провожает своих солдат на боевое задание: «Не подведёшь? Сделаешь?» И было страшно его подвести, Шукшина…

– А как у вас выстраивались отношения с близкими людьми – с мужем и сыном Павлом Санаевым, когда вы у них снимались? Вы слушались их беспрекословно или возражали по-семейному, если что-то не нравилось?

– Когда ты работаешь с близким человеком, правило одно: он для тебя режиссёр, а ты – исполнитель. Этим всё сказано. Для меня, кстати, Быков специально ролей не писал. Но, видимо, для того чтобы его заполучить в ту или иную картину, приглашали и меня. Ролан Антонович всегда был конструктором своих ролей. Если говорить, например, о «Приключениях Буратино», то я благодарна режиссёру Леониду Нечаеву, который все предложения Ролана принимал с радостью. Потому что есть режиссёры, которые комплексуют из-за того, что не он сам всё придумал. Быков в той картине был, можно сказать, автором нашего дуэта. Эмоции – это, конечно, очень важно, но ещё важно понять, «кто кому дядя». И если ты фонтанируешь и придумываешь какие-то интересные вещи, хорошо, чтобы это не был «арбуз на вырез». Чтобы твои идеи работали и на партнёров, и на всю картину целиком. Мне было всегда интересно подчиняться рисунку, режиссёрскому видению и Ролана Антоновича, и Паши.

– Если попытаться найти какую-то связь по вашей мужской семейной линии, которая не по роду, а по судьбе – Всеволод Санаев, Ролан Быков и ваш сын, режиссёр и писатель Павел Санаев, что вы видите в них общего, какие черты?

– Разные, конечно, люди, разные поколения. Но, я думаю, их объединяет главное – талант. И второе – что и отец, и Ролан прожили очень нелёгкую жизнь, но сохранили чувство достоинства. Ролан вообще был трудоголиком, не знал, что такое отдых. Отдых ему заменяла болезнь. И в Паше я вижу – порядочность, достоинство, трудолюбие. С сыном мы сейчас плотно общаемся и дружим. Делимся планами, проблемами, заботами. Он у меня часто дочку Вероничку оставляет, мою внучку. Ей три с половиной годика, я стараюсь с ней заниматься, книжки читаю, гуляю… В общем, они такие разные – три главных мужчины моей жизни. Но это счастье, что мне по судьбе открылась такая широкая мужская палитра.

– Чем занят ваш обычный день, когда нет спектаклей, съёмок, репетиций?

– Так случилось, что я уже 25 лет живу в Москве в посёлке Сокол, где у меня есть садик на 8 соток. Мы обменяли свою квартиру на этот дом, я переделала помещение для хранения дров и угля в комнату, над ней сделала мансарду. И занялась цветами. Цветы у меня самые разные. Многолетники, тюльпаны, хризантемы, нарциссы, гладиолусы, хосты. Чего только нет! Я купила какие-то книжки по цветоводству, советуюсь с соседями. Какой-то цветок мне подарят, какой-то сама куплю, что-то приживалось, а что-то нет. Но мне вдруг стало интересно покопаться в земле.



ИРИНА АЛФЕРОВА: «ТЯЖЕЛО НАЙТИ ПАРТНЕРА-РОВЕСНИКА»
PRAVDA-NEWS.ru 11 июня 2015

Легендарная Констанция Бонасье дала эксклюзивное интервью «Пензенской правде»

В среду, 10 июня, народная артистка России Ирина Алферова приехала в Пензу со спектаклем «Ночь с незнакомцем». Эта история сродни рождественской сказке, чем-то напоминает сюжет спектакля «Мужчина к празднику» (идет в нашем драмтеатре). Фабула полна интриг, неожиданных ходов и сюрпризов, но в ее эпицентре жизнь героини — ироничной и беззащитной, загадочной и романтичной.

Нашла свой театр

Актриса рассказала об этой работе, театре, в котором служит, о сериалах и личной жизни.

— Я работаю в театре «Школа современной пьесы» со дня основания и мне он очень нравится. В нем легко и интересно существовать. У нас, к примеру, можно опоздать на репетицию. Худрук Иосиф Райхельгауз не устроит разнос. Конечно, все мы за дисциплину, но она не должна выматывать нервы актерам.

Когда-то я работала в «Ленкоме», но там тяжелая атмосфера, только используют твое имя. Когда Иосиф (я имею право так говорить, потому что мы вместе учились) предложил роль в спектакле «Пришел мужчина к женщине», не раздумывала. Людям очень нравилась эта постановка, зрители сидели, чуть ли не на люстрах.

Я нашла свой театр. Здесь меня подкупает и то, что Иосиф Леонидович не давит на актеров при распределении ролей. Если актер отказывается, он не настаивает. Вообще, у него масса талантов, он очень образованный человек. Как-то мы ехали на машине по Германии, и два часа он читал стихи немецких поэтов.

Против чернухи

— Спектакль «Ночь с незнакомцем» считаю лучшим в театре. Хотя Райхельгауз не разделяет моего мнения. Нашла эту пьесу завлит Екатерина Кретова специально для меня. Автор — журналистка Наталья Савицкая, поставил ее болгарский режиссер Пламен Панев.

Люблю играть спектакли, которые дарят радость не только мне, но и зрителям. «Ночь с незнакомцем» из этого числа. Хотя героиня не похожа на меня, но ее человеческие качества мне близки. Правда, я переделывала пьесу, т.к. там встречались нестыковки, а мне хотелось глубже раскрыть характер героини.

Райхельгауз подшучивает над этой моей работой, он предпочитает ставить острые пьесы. Я же считаю, наши современные драматурги пишут ужасно: у них бесконечная «коммуналка» в разных вариантах. Они выискивают в человеке только плохое, но это неправильно. Не принимаю такой драматургии. Бедные зрители за чернуху еще и деньги должны платить.

Тоскую по свободным дням

После общей пресс-конференции корреспонденту «Пензенской правды» удалось лично пообщаться с легендарной Констанцией Бонасье из фильма «Д’Артаньян и три мушкетера».

— В кино и сериалах я сейчас снимаюсь мало, но последними работами я довольна. К примеру, в сериале «Распутин», где играю княгиню Юсупову. Но вообще сегодня сниматься тяжело, даже у Тимура Бекмамбетова, у которого я участвовала в «Елках-2». Все приходится делать самой — гримироваться, репетировать с артистами. Такое чувство, что снимать кино разучились.

Слава богу, у меня много работы в театре, занята и в антрепризах, график гастролей расписан до февраля 2016 года. Причем я сама выбираю пьесы, потому и играю в них с удовольствием. 
Не верьте тем, кто говорит, что актер — профессия подневольная. Это неправда. Когда ты начинаешь репетировать, ты уже знаешь, подойдет ли тебе роль или нет? Выбор за тобой. Правда, Иосиф иногда мне говорит: «Если бы ты играла все, что тебе предлагают, ты была бы знаменитой, а так ты только хорошая актриса».

В нашей работе очень важны партнеры. У меня они замечательные — Ивар Калныньш, Игорь Бочкин. В «Чайке» я играю Аркадину, там прекрасный Тригорин ¬— актер Владимир Качан.
Сегодня, кстати, очень тяжело найти партнера — моего ровесника. Многие ушли из жизни: подкосили 90-е. Раньше возрастных актеров было много, теперь дефицит. В классических пьесах для них полно ролей, а играть некому. Это проблема.

Кроме этого, больше мне жаловаться не на что, моя творческая судьба сложилась, работы много, и если я о чем тоскую, то по дням отдыха.

Личная жизнь

Вот уже 20 с лишним лет Ирина Ивановна счастливо живет в браке с актером Сергеем Мартыновым, которого зрители помнят по ролям в фильмах «Царевич Проша», «Абитуриентка», «Ларец Марии Медичи». У Алферовой дружная семья. С мужем они воспитывают двоих его детей от первого брака и племянника Ирины Ивановны, сестра которой умерла. Большая радость — внучка Евдокия от дочери Ксении (тоже, кстати, актрисы). В жизни актрисы наступила пора любви и стабильности.

Автор: Галина ИСАЙЧЕВА
Фото: Владимир ГРИШИН

 





ГЕНДИРЕКТОР КЭС ХОЛДИНГА — РБК: «ОТСУТСТВИЕ ДЕНЕГ В РОССИИ НАС БЕСПОКОИТ»
РБК 27 мая 2015

Александра Галактионова, Петр Кирьян 

Генеральный директор «КЭС Холдинга» Борис Вайнзихер в интервью РБК рассказал, почему энергетикам невыгодно экономить на издержках и какое это пустое дело — судиться с ТСЖ

«Ни один из наших крупных потребителей не умер»

— Снижение потребления электроэнергии, как правило, сопровождает любой кризис в экономике. Заметили ли спад потребления среди промышленников?

— Мы ждали, что электропотребление будет быстрыми темпами снижаться, но, к счастью, в стране в целом оно не падает — находится примерно на одном уровне, плюс-минус погодные условия. В целом по стране оптовый рынок сохранился на отметке прошлого года. По некоторым нашим потребителям тепла есть падение объемов, но оно не катастрофическое. Это в том числе нефтехимия и газоперерабатывающая отрасль. Думаю, это пока не тенденция, все может восстановиться летом или в третьем квартале.

В этот год зима была теплая, есть снижение отпуска тепла в целом по компании. Само собой какие-то отдельные предприятия снизили потребление.

— Вы за такими компаниями смотрите?

— Конечно. У нас не так много больших промышленных потребителей тепла. Мы считаем их ключевыми клиентами, переживаем, чтобы они план выполняли, потому что их план — это наш план. К счастью, ни один из наших крупных потребителей не умер, а отклонение потребления не катастрофическое.

— Скидок не просят?

— Мы работаем в рублях, а просить скидки в рублях сейчас ни у кого язык не поворачивается. Мы же не говорим: «Давайте зафиксируем в долларах». У предприятий, которые получают валютную выручку, цена на нашу услугу упала на 30–40% вслед за рублем. Поэтому просить чего-то еще — перебор.

«В ЖКХ считается, что риски можно куда-то сдвинуть»

— А население как платит?

— Население платит неплохо. Но все равно у нас средний процент собираемости именно по группе «население» в районе 95% по теплу, не выше. Какая разница, как проходит КОМ [конкурентный отбор мощности], как будут посчитаны тарифы на тепло, если платят 95%. 5% потерь при регулируемой деятельности — безумие. А по факту это далеко не самый плохой вариант. Если говорить о платежной дисциплине, то никого нельзя сравнивать с промышленностью, у них долг по теплу вообще ноль.

— А то отключат?

— Конечно.

— В Госдуме сейчас лежит законопроект Минстроя по усилению ответственности потребителей и их платежной дисциплины. Он решает проблему? Насколько изменит положение дел в отрасли?

— Для сферы коммунальных услуг главное — это платежная дисциплина. Когда мы покупаем в магазине вино, кефир, яйца, то понимаем, что в цену заложена какая-то стоимость боя. Ее переложить не на кого. А в ЖКХ считается, что риски можно куда-то сдвинуть. Вся отрасль берет кредиты и сдвигает проблему все дальше и дальше. Когда-то она приобретет лавинообразный характер. Мы поддерживаем законопроект Минстроя и Минэнерго, но его одного будет мало.

— А чего не хватает?

— Там оговариваются совсем простые вещи: увеличивается штраф за неоплату, но, если ты не планируешь платить вообще, какая тебе разница? Есть две самых тяжелых категории неплательщиков: перепродавцы и управляющие компании (УК) и ТСЖ. Ни те ни другие не обладают чем-то существенным, что можно потерять, и вдобавок не могут быть отключены по закону. Для них часто дешевле объявить себя банкротом, чем хоть что-то заплатить. Закон Минстроя и Минэнерго эту проблему не решает никак. Тем не менее решается она просто: владельцем ресурса не должен быть никто, кроме компании, которая его производит, и она должна иметь возможность напрямую его продавать. УК и ТСЖ должны быть в этих отношениях только как агент конечных покупателей.

— То есть выставлением счетов заниматься?

— Не только. Представлять интересы собственников перед ресурсоснабжающей организацией. То есть управляющая компания может заявлять претензии по качеству, но не должна иметь права на деньги клиентов. У нас есть УК и ТСЖ, которые хорошо платят. Но должна быть возможность выбить недобросовестных посредников из этих отношений, а сейчас, наоборот, мы обязаны с ними работать.

— А какая платежная дисциплина по ТСЖ?

— Если по группе «население» 95%, то по УК и ТСЖ в среднем еще на 10% ниже. Суммарно по всем — гигантский объем неплатежей.

— Уголовное преследование?

— Не спасает. Разумеется, использовать этот инструмент нужно, и мы это делаем. С января по май мы подали в полицию 118 заявлений на руководителей УК, а за последние полтора года в отношении должников нашей компании вынесено 19 обвинительных приговоров. Например, на днях суд приговорил к реальным срокам двух руководителей УК из Пермского края, которые присвоили почти 50 млн руб. Но это кажется, никого не пугает. Даже уголовное преследование конкретных руководителей управляющих компаний часто никак не меняет ситуацию. Например, в 2014 году к трем годам лишения свободы за мошенничество в размере почти 11 млн руб. приговорили учредителя и директора екатеринбургской управляющей компании ООО «Жилищный сервис» Елену Казанко. Но жилищный фонд этой УК просто перешел к ООО «УК «Жилищный сервис». В 2015 году эта компания благополучно прошла процедуру лицензирования. С вариациями этой нехитрой, но очень действенной схемы мы сталкиваемся постоянно.

— Но разве история с хищениями в «Энергостриме» не навела порядок на рынке?

— Она навела порядок лишь в одном — ввели институт финансовых гарантий на оптовом рынке. И хорошо — теперь невозможно набрать столько долгов, но это единственное, что случилось.

— Так где в конечном счете эти убытки сосредотачиваются? А то сбыты жалуются, что они вынуждены собирать деньги, всегда платить рынку, а потребители им не платят, сети говорят — «у нас тариф маленький, мы на себя аккумулируем убытки», а генераторы считают, что все убытки на них, они — поставщики и последние получатели денег в этой цепочке».

— Убытки и неплатежи — все-таки разные вещи. Но вообще сказать, что кто-то на нашем рынке не подвержен проблемам неплатежей и живет беззаботно, нельзя. Например, у сбытовых компаний главная проблема в том, что существует разрыв между датой, когда тебе заплатили, и датой, когда ты должен заплатить. Поэтому они вынуждены активно кредитоваться, и чем хуже им платят, тем больше нужно кредитов, соответственно, больше потерь. Мы ждали довольно существенного ухудшения собираемости, но в реальности падение составило 1–2%. Но с другой стороны, 1–2% при невысоком уровне рентабельности в среднем по отрасли — это гигантская величина.

— А как вы считали? Что могло сыграть в сторону снижения собираемости?

— Предполагали, что денег не будет совсем, потребители не смогут кредитоваться и перестанут нам платить. Мы это видели в начале 1990-х.

Гендиректор и актер
Борис Вайнзихер возглавил «КЭС Холдинг» в сентябре 2012 года. С 2005 по 2008 год он работал техническим директором в «РАО «ЕЭС России» и входил в состав правления энергохолдинга. В 2006-2007 годах совмещал эту должность с постом председателя правления «Силовых машин». После ликвидации РАО Вайнзихер возглавил «ТГК-1», а в мае 2011 года перешел в управляющую активами Бориса Зингаревича Z1 Investment Group.
Обязанности топ-менеджера ключевых энергокомпаний Вайнзихер совмещает с игрой в театре. С 1990 года он играет в петербургском театре «Глагол», но очень редко: примерно два-три спектакля в год. В московском театре «Школа современной пьесы» гендиректора КЭС Холдинга можно увидеть в спектаклях «Дом» Евгения Гришковца, «Подслушанное, подсмотренное, незаписанное» и «Уик-энд».

— А что с сетями?

— У них своя проблема: падает передача по сетям, потому что потребители либо уходят, либо строят свои источники. У сетевых компаний все время снижается полезный отпуск, существуют известные ограничения на рост тарифов, плюс сети стоят последними в цепочке платежей. Поэтому им тоже очень тяжело. Рынок живет в очень жестких условиях, когда цена не растет, причем не первый год.

«Мы никогда не ходили за деньгами на Запад»

— А как банки себя повели по отношению к вам? Пересматривались ли ставки?

— Мы считали, что будет катастрофа, но сумели справиться. По операционным кредитам, которые мы брали заново, получили проценты, адекватные текущей ключевой ставке. Она снизилась, банки тоже немного снизили процент, примерно пропорционально. По инвестиционным кредитам не было проблем, удалось сохранить первоначальные условия. Но на пике кризиса был момент, когда банки ни о каком новом кредитовании не говорили. Да и сейчас охотнее всего говорят, скорее, про рефинансирование.

— А то обстоятельство, что рынок внешних заимствований для российских эмитентов не очень пока открыт, вас как-то печалит?

— Занимать на внешних рынках мы никогда не стремились — работаем в рублях. Нас, скорее, волнует, что у банков мало ликвидности, потому что они не могут кредитоваться за рубежом. Мы никогда не ходили за деньгами на Запад, но отсутствие денег в России нас беспокоит.

– Импортозамещением занимаетесь?

— Для нас стало очень дорогим техническое обслуживание газовых турбин, они же все импортные. Мы пытаемся снизить валютную часть этих контрактов, но все равно она высока. Зато основное оборудование для строящихся станций нам удалось купить еще до кризиса, так что ничего нового в ближайшие пару лет за валюту приобретать не собираемся.

«Этот год по инвестициям не менее напряженный, чем прошлый»

— Основные затраты на инвестпрограмму уже позади? Много еще предстоит построить?

— У нас этот год по инвестициям не менее напряженный, чем прошлый. Остались две самые дорогие стройки — ТЭЦ Академическая в Екатеринбурге, которую строим с нуля, и Нижнетуринская ГРЭС — самая большая наша стройка по мощности — 460 мВт. Нижнетуринская ГРЭС будет полностью закончена в этом году. По Академической ТЭЦ основные работы завершатся в этом году, а запустим ее в начале 2016 года, но в любом случае большую часть инвестиций по обоим объектам мы осуществляем именно сейчас.

— Но вы успели закупить оборудование?

— Да, валютных рисков у нас нет, мы все успели закупить еще при старых курсах валют.

— А по Новоберезниковской ТЭЦ вы договорились о передаче ДПМ в Татарстан?

— Считаем, что договорились.

— Как вы считаете, остались ли сейчас иностранные инвесторы, которые хотят вкладываться в российскую энергетику?

— Есть очень активная финская компания Fortum, которая вкладывает много сил в свои российские активы и хочет расширения бизнеса. Они совершенно спокойно могли бы заниматься всем теплоснабжением в городах присутствия, а не только генерацией. Для рынка был бы отличный пример.

— А это вообще интересно генераторам тепла?

— Конечно.

— Почему? Вы не доверяете посредникам?

— Дело не в этом. Просто тепло — один из немногих товаров, который имеет обратную связь с потребителем. Теплоноситель возвращается от потребителя назад на станцию, и чем холоднее становится вода в обратной магистрали, тем выше эффективность цикла. А это значит, что вам приходится следить за тем, как потребитель использует ваш ресурс. Из этого следует, что вся тепловая цепочка — и генерация, и сети — должна быть в одних руках, только так можно получить настоящую оптимизацию. Мы стремимся к этому везде и всюду, осталось не так много мест, где мы не управляем всей последовательностью.

— А вам местные администрации не сопротивляются?

— Где-то все получается сравнительно просто, а где-то нет. Мы договариваемся, к тому же речь идет не только о муниципалитетах, есть и частные компании. Это наша стратегическая цель — управлять всей цепочкой теплоснабжения от генерации до потребителя.

— А деньги там где теряются?

— Одна из самых плохих из возможных проблем — наличие перепродавца, который может просто взять и не заплатить, а отключить его нельзя, потому что через него ты продаешь тепло на весь город. У нас такая ситуация сохраняется буквально в двух или в трех регионах. Есть даже случай, когда перепродавец долгое время платил исправно, но в какой-то момент внезапно перестал и накопил огромную задолженность за полгода. Мы, конечно, сходили во все суды, но когда исполнительный лист оказался на руках, возник вопрос — а что с перепродавца можно взять? Оказалось — ничего. Поэтому наличие такого посредника — фундаментальный риск. Особенно если перепродавец — арендатор или МУП, который ничем не отвечает за свои действия.

— Это самая распространенная проблема?

— Да, довольно распространенная. Вторая часть истории — потери в сетях в случае, когда транспортная компания не имеет к нам отношения. Стопроцентного учета тепла в России нигде нет, и такие потери, как правило, ложатся на владельца ресурса, то есть на нас. Доказать, что в этом виновата транспортная компания, практически невозможно. Что это значит для генератора? Это значит, что ты просто выбросил деньги на воздух. Они ушли в трубу, их даже не украли. Поэтому еще раз повторю, критически важно владеть всей цепочкой производства тепловой энергии. В этом случае вы сможете сконцентрировать инвестиции на тепловых сетях и убрать там потери. А если тебе удалось добиться правильной работы сетей, то все положительные эффекты ты получишь на рынке электроэнергии. Ведь чем больше тепла отпустишь, тем ниже будет себестоимость производства и, следовательно, выше прибыль.

— Чем тогда интересен Fortum, раз рынок все итак понимает?

— Дело в опыте. Финны уже много лет абсолютные лидеры в области централизованного теплоснабжения. У них это нерегулируемый вид деятельности, конкурентный и высокодоходный. Если российский Fortum смог бы перенести финский рекордно низкий уровень тепловых потерь в свои города присутствия, то, например, в Челябинске c теплом стало бы, как в Хельсинки.

«Заранее оценить расходы не удалось»

— Как сказывается на рынке перекос между атомной, тепловой и гидрогенерацией?

– Диспаритет цен на новую атомную, гидро- и тепловую генерацию действительно очень серьезный. Все капитальные затраты тепловиков были заранее оговорены: оплачивается модельный CAPEX. Это было известно еще в 2009–2010 годах, когда стройки по ДПМ только начинались. В случае атомной и гидрогенерации заранее оценить расходы не удалось. Теперь, когда эти объекты построили, выяснилось, что они обошлись гораздо дороже и платить за них надо гораздо больше. Стоимость кВтч на новой ТЭЦ, построенной по ДПМ, составляет чуть больше 2 руб., на атомном блоке — почти 2,5 руб. 1 мВт новой мощности в блоке ПГУ стоит максимум 600 тыс. руб. в месяц, а у атомщиков больше 2,5 млн руб. Хотя на рынке электроэнергии мы получаем одинаковую цену. Этот разрыв не покрывается даже тем, что мы платим за газ, а у них топливные издержки сильно меньше.

— В Минэнерго знают о проблеме?

— Конечно, знают. У сложившейся ситуации было несколько объективных предпосылок. Одна из основных — предположение, что газ сильно подорожает, тогда атомная энергия обходилась бы значительно дешевле. Но скачка цены не произошло.

— А сейчас что-то предлагается? На уровне Минэнерго?

— Я не слышал. Это дело тех, кто управляет атомной отраслью и электроэнергетикой в целом.

— Но вы же участник рынка, если будут меняться правила игры, вас должны как-то известить.

— Правила рынка для всех одинаковые. Другой разговор, что доходность ДПМ была оговорена заранее, а у атомщиков и гидроэнергетиков доходность проектов устанавливалась на том уровне, который они смогли обосновать. Уверен, что у них есть вполне нормальное объяснение этим цифрам: деньги потрачены на безопасность, надежность, долговечность, потому что атомные блоки сейчас строят на 50 лет и больше. Но рынку, увы, от этого лучше не становится.

«В энергетике акции фундаментально недооценены»

— Согласны с тем, что сейчас выгодно вкладываться в акции энергокомпаний?

— Да, потому что они сейчас практически ничего не стоят.

КЭС Холдинг
КЭС Холдинг — одна из крупнейших российских компаний, работающих в сфере электроэнергетики и теплоснабжения. В холдинг входит ОАО «Волжская ТГК», в составе которой в конце 2014 года консолидированы ОАО «ТГК-5», ОАО «ТГК-6», ОАО «ТГК-9», ОАО «Оренбургская ТГК», а также сбытовая компания ОАО «Энергосбыт Плюс». КЭС Холдингу принадлежит более 6% установленной мощности электростанций России, компания работает в 16 регионах. По итогам 2014 года, согласно отчетности по стандартам МСФО, чистая прибыль «Волжской ТГК» составила 34,8 млрд руб., выручка — 116,5 млрд руб. Основной акционер КЭС (владеет 65% акций) — «Ренова» Виктора Вексельберга.

— А будут ли стоить?

— Конечно. В моем понимании эта ситуация — качели, невозможно удерживать такую цену долго. В энергетике акции фундаментально недооценены, потому что мы очень сильно зарегулированы. Все понимают, что какие усилия бы ты не сделал, у тебя стоит крышка сверху, и то, что ты можешь сэкономить, это максимум, на что могут рассчитывать акционеры.

— Совет директоров Волжской ТГК рекомендовал не платить дивиденды по итогам 2014 года. А когда в перспективе могут начаться выплаты?

— Я очень бы хотел быть руководителем компании, которая платит дивиденды, но Волжская ТГК сейчас имеет такой уровень долга, который не позволяет этого делать. Не в ближайшие два года.

«Подрядный рынок живет тогда, когда есть заказы»

— У вас суд с Е4 почти на 700 млн руб. Какие шансы эти деньги получить?

— Мы понимаем, что мы не одни в этой очереди.

— То есть вы просто фиксируете обязательства?

— Мы обязаны это сделать.

— А другие инженерные подрядчики ваши как работают? Нет ли у них проблем?

— Понятно, что подрядный рынок живет тогда, когда есть заказы. А сейчас кто и что собирается строить? Когда был массовый период строительства ДПМ у инженерных компаний, была ясная перспектива. А сейчас у нас, например, осталось лишь два недостроенных проекта. Подрядчики по ним хорошо работают, мы очень рассчитываем, что все достроят в срок. Но что их ждет дальше, я не знаю, потому что у нас для них новых проектов пока нет, больших по крайней мере.

«Мы должны сокращать издержки очень высоким темпом»

— Вы что-то будете менять в стратегии своей компании, учитывая экономическую ситуацию и состояние рынка?

— В нашей стратегии, пожалуй, просто смещается фокус. И он должен быть прежде всего на внутреннюю эффективность.

— И как вы будете ее мерить?

— У нас простое мерило — EBITDA. Если она не растет, значит плохо работали. А учитывая, что рынок падает, мы должны сокращать издержки очень высоким темпом.

— И сколько вы можете так работать над издержками?

— Сколько угодно. Нет предела совершенству.

— У вас всегда есть выход — менять модель рынка.

— Это само собой, мы активно поддерживаем изменение модели рынка по теплу. Модель рынка электроэнергии достаточно модифицировать под существующие условия. Например, нынешняя модель КОМ была сделана для ситуации с недостатком мощности, а в условиях переизбытка она не работает.

— Можно давить на смежные рынки. У нас до сих пор нормально не решен вопрос с независимыми поставщиками газа по стране.

— Да, для потребителя, конечно, хорошо, когда на рынке много конкурирующих между собой поставщиков топлива. Но вряд ли энергокомпании на этом сильно выиграют. Если мы снизим цену газа, то​ какое-то время будем в плюсе — пока не пересчитают тариф. Это как раз типичный случай с регулированием: можно расслабиться, потому что, как бы ты ни снизил цену газа, через какое-то время все это просто вырежут. По нынешней модели это справедливо. Регулирование по методу «затраты плюс» — это самое печальное, что есть в отрасли, потому что эта практика вынуждает не экономить, а думать, как обосновать больше затрат.

— Вы уже почувствовали какой-то эффект от консолидации?

— Сильно прибавилось работы в конце прошлого года и в начале этого. Необходимо было подготовить не только первую консолидированную отчетность объединенной компании, но и всех компаний в контуре консолидации, а также завершить все корпоративные процедуры. Первый заметный экономический эффект уже есть — наши облигации включили в ломбардный список банка России. Это сигнал о том, что в нашу надежность верят.

— Вы сбытовую компанию пере​именовали в «ЭнергосбыТ Плюс». Будете продолжать ребрендинг?

— Да, этот вопрос вынесен на ближайшее собрание акционеров. Надеюсь, что скоро поменяем название. Наш новый бренд — «Т Плюс». 



"ИЗВЕСТНАЯ МОСКВИЧКА: "КВАРТИРУ В РИГЕ КУПИЛА ЗА 3 ДНЯ"
21 апреля 2015 Информационно-развлекательный портал Даугавпилса

«Тетя Таня из «Спокойной ночи, малыши» — так Татьяну Веденееву называет целое поколение уже взрослых дядей и тетей. А ей удается оставаться моложавой, энергичной женщиной, которая все успевает: и бизнес вести, и телеведущей работать, и в театре служить. С недавних пор Татьяна Веденеева стала «немного рижанкой».

О том, как она чувствует себя в Риге, об имидже русских за границей и об отношениях с Хрюшей и Степашкой Татьяна рассказала в интервью нашей газете.

— Как вам Рига?

— Конечно, я чувствую себя тут иностранкой. Но мне комфортно здесь находиться. У меня никогда не было желания насовсем уехать за границу. Надо же не просто видеть красивую картинку, но и думать: как ты впишешься в эту картинку ментально, духовно, морально, физически? Я всегда понимала, что мне будет трудно вписаться. Мне кажется, что любому человеку всегда лучше жить дома. Вот я недавно была в Эстонии — и поняла, что там не смогла бы жить. И не потому, что я почувствовала к себе негативное отношение, хотя там подчеркивают, что ты иностранка, например, специально переходят на английский. В Риге я этого не чувствую.

И еще Рига — фантастически красивый город. Таллин красив,  имеет свое лицо, но он не европейский — он скандинавский, немножко средневековый. А вот Рига — европейский с точки зрения архитектуры и потому ближе мне по духу. Я уже не говорю про природу — кругом красивейшие реки, озера, море… Мне теперь интересно и приятно все, что касается Латвии. Сейчас на 1–м канале TV в детском «Голосе» участвует девочка из Риги — я не поленилась, зашла в Интернет, посмотрела, как она выступала в прошлом году. Болела за нее…

Я не знаю, собираюсь ли подолгу жить в Риге, но у меня там много приятелей — кстати, они и натолкнули меня на мысль приехать сюда. У меня есть недвижимость во Франции, я могла сделать вид на жительство там уже давно, но у меня никогда  не было желания эмигрировать. А минувшим летом мои очень близкие друзья  купили квартиру в Риге и уговорили меня приехать. Мне так все понравилось, что и я за 3 дня купила маленькую квартиру. Дом находится на реконструкции. По сути, для меня это как гостиница, в которой можно пожить, погулять по городу, съездить на море…

Наверное, если я в Риге буду подольше, то выучу хотя бы немного латышский, потому что пока на улицах непонятны объявления и даже названия улиц трудно запомнить.

— Вас узнают на улицах, вам это нравится?

— Я бы предпочла, чтобы не узнавали — очень хочется расслабиться. Но даже когда с агентом по недвижимости смотрели квартиры, хозяйка одной из них меня узнала — попросила сфотографироваться.

Такие разные русские

— Вы прожили во Франции немало, около 6 лет. Было ощущение, что это не родное место?

— Конечно. Но я в основном находилась на юге Франции, на Лазурном Берегу. А это очень интернациональное место. Исторически сложилось, что первыми туда приехали англичане, потом русская аристократия, а потом все остальные — покупали недвижимость. Вот, например, раньше у меня был дом. Соседи у нас с одной стороны были смешанная пара — он израильтянин, она француженка. С другой стороны — очень богатые арабы, с третьей — итальянцы. А сейчас у меня  квартира. Мои соседи — итальянцы, а внизу  швейцарцы. От этого образуется очень специфическая атмосфера.

— То есть французский снобизм на юге не чувствуется?

— Не чувствуется совсем. Потому что на каждого местного жителя приходится как минимум 10 приезжих, и в этом состоит их бизнес. Там же все рассчитано на туристов, которые имеют недвижимость. Например, когда туда приезжаешь на Новый год или на Пасху, в период европейских каникул, в самые дорогие рестораны нужно делать заказ минимум за 3 дня. Многие начинают учить французский. Я могу общаться — в ресторане, магазинах,  аэропорту, но вести долгие беседы для меня, конечно, тяжело.

— Богатые русские там успели репутацию испортить?

— Там очень разные люди живут. Например, Абрамович — он купил на Лазурном Берегу виллу, которую лет 40 никто не мог купить… Уникальное, подгоревшее здание, которое принадлежало семье Бомон. Он бывает в дорогих ресторанах, дает много чаевых… разве что этим он репутацию испортил. Кстати, французы очень любят, когда им дают много чаевых, но ты их никогда этим не подкупишь, это совершенно точно.

Сейчас на Лазурном Берегу стало меньше русских, и французы переживают, потому что это уже немалая часть клиентуры — во всех дорогих местах есть русскоговорящие продавцы, официанты и русское меню. Прошлым летом было три  рейса в день, все забиты битком. И мне очень нравятся эти люди. Большинство, конечно, летает эконом–классом, потому что летом очень дорогие билеты (в бизнес–классе в Шанхай слетать стоит дешевле). Так вот, это очень классная публика. В основном это люди около 40 лет, сами заработали свои деньги, они с детьми и интеллектом на лице. Они — достоинство нации! Почему они летают туда? Не потому, что они не хотят жить в России. А потому что квартира в приличном районе Москвы обходится дороже, чем на Лазурном Берегу. И если на Рублевку нужно ехать 2 часа в пробках, то на Лазурный Берег  лететь 3 часа на самолете, и вы оказываетесь в месте, где сейчас, например, цветут анютины глазки, крокусы, цикламены… Русская и английская аристократия ездила туда именно зимой, когда нет липкой изнуряющей жары. Так что я бы не стала говорить, что русские там что–то испортили, во всяком случае, за последние 10 лет.

Ну, конечно, всегда и у любой нации  найдется какой–нибудь один урод, который испортит мнение о своей стране. И наоборот, великий человек может вознести свою нацию. Когда я была маленькая, мой папа очень любил смотреть хоккей. И когда шли последние матчи на чемпионатах мира, мы сидели тише воды ниже травы. И я с детства запомнила, что наши часто проигрывали чехам, потом выигрывали у шведов, а шведы выигрывали у чехов. И мне, маленькой девочке, казалось, что Чехия — какая–то огромная мощная страна, если она бьет такую большую нашу. И их надо бояться… А когда я выросла, то была удивлена, что Чехия по территории очень невелика.

«Чертовка» — это моя идея»

— Живя во Франции, вы занялись производством соусов. Зачем это вам, творческой личности?

— Ну, во–первых, я была не одна — у меня был муж, который профессионально занимался бизнесом. Бизнес всегда начинается с идеи. И как раз творческим людям идеи приходят в голову чаще и легче. Мне  подарили привезенные из Грузии соусы, и я захотела потом их купить еще. Оказалось, что негде. И я долго приставала с этой идеей к мужу, но он говорил, что это все ерунда. Наконец все–таки я его уговорила, и он вложил некоторое количество денег. Если у вас есть гениальная идея и вы убеждаете талантом убеждения, вы всегда можете найти инвесторов, которые дадут стартовый капитал. Я, конечно, более творческой стороной занималась.

Но, например, этикетка на бутылке — это моя работа. Однажды на антикварной выставке во Франции, в маленьком городке, я купила 18 гравюр XIX века с изображением Кавказских гор. И мне пришла идея поставить эти изображения на этикетку. Я придумала также нумеровать соусы. Против 13–го все в офисе взбунтовались, но я еще настояла, чтобы он назывался «Чертовка». Этот соус стал самым продаваемым.  Так что главное — не бояться начинать бизнес. И найти хороших партнеров.

— Вы исполнительный директор в вашей фирме, телеведущая, а с недавнего времени играете в театре Школа современной пьесы. На сегодняшний день какое дело для вас самое любимое?

— Я люблю телевидение, потому что я его очень хорошо понимаю. Все–таки я в нем так долго, с советских лет, потом были 1990–е, когда телевидение стало невероятно интересным. В 1989 году, вернувшись из Японии, я ушла из отдела дикторов и из «Спокойной ночи, малыши» в новую программу «Утро». Представляете: политика, бесконечно что–то происходит в думе, ни специальных студий, ни Интернета — при этом три часа живого эфира! Александр Николаевич Яковлев, который был правой рукой Горбачева, приезжал ко мне на эфир два раза. За один день у меня могли побывать Гарри Каспаров, кто–то из бизнеса, артисты… А когда страна бурлит, ты не можешь просто сидеть и улыбаться, ты должен быть в курсе событий — через каждые 5–10 минут у тебя меняются гости и с ними надо говорить на разные темы… Темп работы заставлял быть в колоссальном тонусе — и умственно, и физически, это фантастический опыт!

— Сейчас телевидение сильно изменилось?

— Раньше  TV было редакторским. И  редакторы были очень образованными людьми. Сейчас телевидение стало продюсерским. А хороших продюсеров, к сожалению, очень мало. В России и в кино, и на телевидении продюсерская деятельность стоит на первом месте. Она уже входит и в театральную жизнь — не всегда удачно…

Да, театры очень бедные. Причем это во всем мире так, не только у нас. Живя в Японии, я убедилась в том, что только театр кабуки финансируется государством, а у маленьких театров денег очень мало. Они стараются ставить современные пьесы, уже потому,  что исторические костюмы стоят очень дорого, а так артистов можно нарядить хоть в одежду из секонд–хенда. Это происходит во всем мире. Поэтому театры стараются привлекать менеджеров, при помощи пиара привлекать публику, чтобы не было пустых мест в зале. Но! Многие режиссеры стали считать себя продюсерами, зациклились на зарабатывании денег и перестали работать с актерами. Приходят и говорят: «Я не занимаюсь разборкой». Это определенный  и очень важный период работы над пьесой  — когда  режиссер  разбирает сцены, объясняет, почему герой говорит именно так, что он имеет в виду и т.д. Так режиссер выстраивает роль актера, линию всего фильма или спектакля. Многие режиссеры сейчас этим не занимаются: каждый артист делает свою роль сам.

— Так вот почему нередко в театрах такие странные спектакли, просто разваливаются на куски…

— Да, именно поэтому. Непонятно, о чем  спектакль! В текст может быть вставлен современный анекдот или герой скачет по сцене в обтягивающем трико — какие–то безумные позы, декорации, нецензурные слова. Публика устает от этого и перестает ходить в театр. Потому что им этот шок уже неинтересен.

Что касается моих любимых занятий—профессий, то я все их люблю. Просто чем–то я больше занимаюсь в определенный момент, и это занятие выходит на первый план.

Последнее увлечение сейчас — это театр. В юности было первым, и вот теперь снова! — круг замкнулся.

«Без Хрюши не было бы драматургии»

— А где человеческая ревность, зависть проявляются ярче? Все наслышаны о том, какая жесткая конкуренция в телевизионном мире, как за роли бьются в театрах…

— Про театр я не могу так сказать. Слышала, что раньше бывало такое… Правда, я приходящая артистка, но все равно я бы почувствовала, если бы моя персона вызывала отторжение.  Мне повезло с ролью — пригласили в спектакль «Последний ацтек» — я играю американку русского происхождения. И эта роль ложится на меня — я знаю, как иностранка среагирует на ту или иную ситуацию, потому что я подолгу жила за границей.

— А как вы оказались в Японии?

— Я туда попала по обмену от телевидения. Сначала туда уехал Володя Ухин, и в «Спокойной ночи, малыши» стали искать замену — тети Вали и тети Лины не хватало. А я к тому времени всего год работала на телевидении, в основном была стажером в ночных эфирах. И мне предложили. 

— Известный телеведущий Игорь Кириллов говорил, что там сложно было работать — дети чувствуют фальшь…

— Нужно быть артистичным обязательно. И мне очень помогала моя профессия актрисы — войти в предлагаемые обстоятельства.  Ведь дети  живут на эмоциональном уровне, и они сразу считывают неправду.

— У вас с кем были лучше отношения — с Хрюшей, Степашкой или Каркушей?

— Со всеми хорошие были. Ну, без Хрюши там бы не было драматургии! Каркуша — дама из Амстердама. Филя и Степашка — такие хорошие ребята!  В передаче, кстати говоря, давались такие нехитрые уроки жизни поведения.

Надо сказать, что в «Спокойной ночи, малыши» пробовали многих, но не все приживались. Кому–то казалось, что это интриги, но ничего подобного — раньше рейтинг измерялся письмами. Кому–то приходят целые мешки писем, а кому–то не пишут… Те, кто приживался, искренне во все это верили. Если учитывать, что никаких импровизаций не допускалось, нужно было четко следовать тексту и все же вкладывать чувства.

— К телеведущим много требований предъявлялось?

— Конечно. За отступление от текста могли вызвать на ковер. За внешний вид. Меня, например, вызывали за слишком длинные серьги.

— А разве у дикторов не было какой–то гардеробной, в которой они одевались?

— Нет, что вы! Шили один костюм в год. Как правило, все шили себе пиджаки, потому что это дорого было, ткань найти трудно. Остальное варьируй как хочешь. Лично у меня львиная доля всех заработков — за музыкальные передачи, детские и прочие — уходила на экипировку.

Знаете, я работаю с 16 лет. Поступила в институт и на первых же каникулах стала сниматься в фильме «Много шума из ничего», и дальше пошло. Потом телевидение — дикторская работа, «огоньки». Всякие шоу «Споемте, друзья», «Шире круг» и другие снимались во внерабочее время. Меня дома практически не было. И все деньги, которые я зарабатывала, уходили на наряды, спекулянтов, у которых все покупалось. Зато было колоссальное удовлетворение от работы. Ну и огромное счастье, если удавалось купить кофточку… для этой же работы!

— А женскую зависть вам удалось вызывать? Все–таки первая красавица, популярные передачи, командировка на год в Японию…

— Конечно, приходилось сталкиваться с этим, но я не люблю об этом говорить.  Мой первый муж — художник, он был  старше меня. Мы еще не были женаты, когда я проходила очень серьезный конкурс на телевидении. Поначалу работала по ночам, даже сама не понимала, где меня видят, и меня никто не замечал. Но когда пошли программы и когда через год меня послали в Париж  в связи с визитом  Брежнева, я почувствовала зависть. Оставляли письма без подписи и почтового штампа со всякими неприятными словами и пр.  Когда я однажды принесла такое письмо домой, мой мудрый муж дал мне стихи, смысл которых сводился к следующему: если ты — личность, то ты должен все способности свои отдавать, реализовать себя. Соответственно ты будешь вызывать иногда негативные реакции с разных сторон.

Я много лет носила эти стихи в кошельке и в трудную минуту читала. Еще муж меня научил, что в моей работе для меня должен быть важен зритель. Все остальное не важно. И не надо ни с кем слишком дружить в рабочем коллективе, не надо  ссориться, надо находиться в правильных производственных отношениях.  И вот это умение правильно выстраивать отношения мне очень помогало потом в жизни.

Зависть и конкурентная борьба существуют во многих сферах жизни. И чтобы выжить и не потерять себя, нужно стараться делать свое дело очень честно, если оно тебе реально нравится.

Вита ШТЕЙН, спецкор «Вестей Сегодня» в Москве.
Источник: vesti.lv





"ЛЕТ ДО ДВЕНАДЦАТИ НЕ МОГЛА НЕМЕЦКУЮ РЕЧЬ СЛЫШАТЬ"
10 апреля 2015 Лента.ru спецпроект ПОБЕДА

Заслуженная артистка России Елена Санаева о войне, Победе, семье и справедливости.

Санаева Елена Всеволодовна
Родилась 21 октября 1942 года в Куйбышеве. Советская и российская актриса театра и кино, общественный деятель. Заслуженная артистка России.

Начну с того, что на днях меня совершенно поразило. Хотела говорить совсем о другом, но не могу. Сегодня в только что открытом после переделок Центральном детском магазине на Лубянке, который раньше назывался «Детский мир», убирали бюсты нацистских главарей. Гитлера, правда, среди них не было, но другие были и свободно продавались. Это не шутка, я сегодня видела в теленовостях: из больших витрин на пятом этаже убирали бюсты, причем совсем не маленькие — с постаментами сантиметров тридцать-сорок. Это произошло после того, как возмутились ветераны и просто посетители. А продавец или консультант перед камерой оправдывался: «Ну, вы знаете, это же часть нашей истории... Люди должны это знать…».

 

Я родилась во время войны, и мы, дети, лет до двенадцати не могли спокойно немецкую речь слышать — нам она казалась какой-то лающей и отвратительной. Сейчас это прошло, конечно, но я совсем не уверена, что нам нужна такая память. Бюсты наших героев ни в Польше, ни в Литве, ни в Германии не продаются. Более того. Я часто бываю на Новодевичьем кладбище и прохожу мимо памятника генералу Ивану Черняховскому. Он был похоронен в Вильнюсе, а недавно его прах пришлось вывозить и перезахоранивать в Москве. И памятник ему из центра Вильнюса перенесли в Воронеж. Красавец-генерал освобождал Литву, Польшу и погиб в 39 лет, но там помнить об этом не хотят. В Германии действительно достойно относятся к памятникам нашим солдатам, а в других странах все не так — для многих мы оккупанты. Хотя благодаря нашим солдатам та же Польша на треть увеличила свою территорию и назад отдавать эти земли они не торопятся… Ну, да бог с ними. В любом случае, я считаю, это чудовищная история, — такие фигуры не должны у нас продаваться. Я помню 90-е годы, когда наша неопытная и незрелая молодежь говорила о том, что жаль, мол, что мы победили, а не немцы, поскольку тогда бы мы сейчас пили баварское пиво… А я уверена, что и этих молодых людей, и меня в таком случае не было бы на свете. Другое дело, что цена за победу заплачена чудовищная — это правда. И это тоже факт нашей истории.

Теперь немного о моей семье. Мой папа (народный артист СССР Всеволод Санаев) был во фронтовом театре у режиссера Федора Каверина. Они выезжали на фронт, в ближайшем тылу играли спектакли. Папа говорил, что чувствовали они себя не очень уютно: все-таки здоровые мужики, а вместо того чтобы воевать — играют в театре. Но после спектаклей, уже в ночи, когда солдаты расходились, пряча в кулаке папироски (чтобы враг не увидел), и благодарили их, это проходило. Солдаты подходили, говорили, что очень воодушевлены и готовы бить врага, буквально зубами грызть. Это в основном были разрозненные, разбитые части, которые отходили с фронта для пополнения или, как сейчас говорят, переформирования. Им было тяжело, и спектакли очень помогали.

А племянник папы, Порфирий Рылеев, воевал. Я его хорошо помню: очень был стеснительный, скромный, славный человек. Так у него был один из первых орденов Нахимова! Он воевал на Балтийском флоте, на торпедном катере. Уцелеть на таких катерах — уже чудо. После войны он еще долго служил на флоте в Риге.

А еще один племянник отца, Николай Курбатов, воевал на Ленинградском фронте и был ранен 23 февраля 1943 года. А 21 апреля умер в госпитале и был похоронен в братской могиле на Пискаревском кладбище.

Муж папиной племянницы, Сергей Иванович Нюхин, был политруком на фронте, вернулся в чине майора, увешанный орденами и медалями.

А родители моей мамы попали в Киеве в оккупацию. Они хотели уехать в родную бабушкину деревню Чернорудку, но ее там чуть не расстреляли, — она была чернявая, и ее приняли за цыганку. Односельчане еле отбили… Намыкались они сильно. Дом их разбомбило, они поселились в подвале. Потом вернулись хозяева, и они переселились на чердак. Но туда тоже приехали хозяева. В конце концов, они получили восьмиметровую комнатенку около кухни и уборной напротив черного хода, там дедушка свою жизнь и закончил.

Мама тоже пострадала. Она оказалась в Алма-Ате, куда эвакуировали многих деятелей культуры. Известные кинематографисты (Орлова, Ладынина и другие) жили в знаменитом лауреатском доме, а маме, как иждивенке, выделили жилье в школьном спортзале. Она там жила с двухлетним сыном, их с папой первенцем Алешенькой Санаевым. Условия были тяжелые, мальчик заболел корью и дифтеритом одновременно и погиб. Мама вместе с замечательной актрисой Валентиной Караваевой похоронила его. Больше она там никогда не бывала, для нее это стало травмой на всю жизнь.

 

Тетя моя родная была рекордсменкой Украины по плаванию. Уезжала из Киева на последнем грузовике, — уже слышен был грохот канонады. Она оказалась в Саратове, где заведовала лыжной базой и одновременно тренировала солдат, которых определили служить в лыжный десант. Их готовили к зимним боям. Сталинград ведь недалеко от Саратова, и она видела баржи с ранеными и убитыми, которые по Волге приплывали из сражающегося города. Их хоронили там в братских могилах. И — удивительное совпадение — позже она вышла замуж за фронтовика, который был лыжником-десантником! Вылезая из окопа и выбрасывая автомат, он был ранен в руку, и так жестоко, что ему хотели руку отнять. Спас хирург, который пожалел молодого парня, спортсмена. Но восемь месяцев он провел в Сибири в госпитале.

Семью моего супруга, Ролана Быкова, война тоже затронула. Отец его прошел четыре войны. Он был кавалеристом на Первой мировой, попал в плен и два года провел в австрийском лагере. Потом прошел Гражданскую под началом знаменитого Оки Городовикова, был тяжело ранен. В финской и в Великой Отечественной он тоже участвовал, но из-за ранения на передовой уже не был, а занимался лошадьми, которых понадобилось очень и очень много. Ролан во время войны был еще подростком, но он бежал на фронт, где кроме отца воевали и два его дяди. Мальчишкам было лет по тринадцать, они насушили сухарей, раздобыли какую-то ракетницу и побежали на фронт. По дороге не удержались и решили опробовать ракетницу. Выстрелы услышали, а поскольку было военное положение, то все решили, что это диверсанты. Поляну, где мальчишки прятались, окружили милиционеры, и лейтенант пошел прямо туда — можно сказать, на верную смерть. Когда солдаты увидели, что это мальчишки, страшно разозлились. Ролану даже досталось рукояткой револьвера. Потом их отвезли в отделение милиции, напоили какао и накормили галетами.

А еще Ролан был «тимуровцем», — заводилой двух девичьих пионерских отрядов, и они по Йошкар-Оле собирали деньги на самолет. Потом к ним прилетал летчик на самолете с надписью «Пионеры Удмуртии». А старший брат Ролана, Героним (он 1926 года рождения), учась в десятом классе, пошел в учебку и застал-таки конец войны: на бронекатере участвовал в освобождении Таллина.

Вот такая краткая военная история моих ближайших родных. В нашей стране действительно нет семьи, которую война так или иначе не ранила, не убила, не обожгла бы. Семьдесят лет — это серьезная дата, еще пять-десять лет — и вообще уже никого из ветеранов не останется. Так получилось, что все мы перед нашими ветеранами очень и очень виноваты. Не будем забывать, как на Валааме жили так называемые «самовары» — потерявшие руки и ноги фронтовики инвалиды, которых убирали с улиц и запирали в интернаты. Не будем забывать, что многие герои-ветераны всю жизнь прожили в трущобах, а некоторые «значкисты», которые никакими подвигами не отличались, умели пробить себе всякие блага — курорты, санатории, больницы и все остальное. Наши люди по природе своей очень скромны и нетребовательны, этим многие пользовались. Хорошо сказал Валентин Пикуль в одной из своих книг: «Наши воины стояли по пояс в крови. Но не сдавались».

Так было испокон веку. Вспомните былины и истории о русских богатырях: князь Владимир Красное Солнышко, при котором принято было христианство, в час беды богатырей призывал, а когда устраивал пиры — они сидели далеко-далеко от него. Уже тогда несправедливости хватало. Такие уж мы, русские люди, — не привыкли брать жизнь за горло и всегда были очень неприхотливы.

 

И в заключение хочу сказать, что 9 мая — это святая дата. И что те, кто защищал нашу Родину, все до единого — настоящие герои!



СЛОВА "Я РУССКИЙ СОЛДАТ" ДЛЯ МЕНЯ СВЯТЫЕ
31 марта 2015 Лента.ru спецпроект ПОБЕДА

О своем отношении к Великой Отечественной войне и Победе рассказывает народная артистка России Ирина Алферова.

Алферова Ирина Ивановна.
Родилась 13 марта 1951 года в Новосибирске. Актриса театра и кино. Заслуженная артистка России, народная артистка России. Кавалер ордена «Дружбы народов».

 

Для меня Отечественная война — это что-то абсолютно живое, настоящее, если так вообще можно сказать о войне. Дело в том, что я из того поколения, которое тесно связано с Великой войной и Великой Победой. Мои родители воевали, и их родители тоже воевали. Воспоминания были свежи. Кроме того, мы выросли на потрясающих фильмах, большинство из которых были посвящены или связаны с войной. Благодаря фильмам и рассказам страшные события сформировались в какую-то очень понятную, хотя и болезненную картинку — мне иногда даже кажется, что я сама была на этой войне. Данные картины кровью написаны, ведь все — и родители, и режиссеры, и актеры — сами прошли через это.

А какие потрясающие были спектакли! Я помню впечатление, которое производил на меня спектакль Ленкома «В списках не значился» по Борису Васильеву (постановка Марка Захарова, инсценировка Юрия Визбора). Это было что-то сумасшедшее. У меня и сейчас перед глазами стоит последняя сцена, когда герой (лейтенант Плужников в исполнении Александра Абдулова), который девять месяцев один воевал в Брестской крепости, выходит на свет, уже ничего не понимая, почти слепой и глухой, и немцы отдают ему честь. Его спрашивают имя, звание, и он говорит: «Я русский солдат», — и падает на крест. Для меня эти слова — «я русский солдат» — это абсолютно святое.

 

И особенно сейчас. Мне странно слышать, что от нас, от России, идет какая-то агрессия. Это невозможно! Мы другие! Мы можем защищаться, но то, что мы ничего не сделаем против других, как делают американцы, — это точно. Такого просто не может быть. У нас другая генетика, другая душа. Мы только помогать можем. Нас не зовут, а мы идем и бросаемся на амбразуру или защищаем чужих детей. Мы такие. И мне ужасно обидно, когда я слушаю то, что сейчас говорят на Западе о России и русских.

 

Но еще больше возмущения у меня вызывают их фильмы о войне. То, что американцы подстраивают события так, что вроде бы это они войну выиграли, — еще ладно. Но как можно сравнивать испытания, выпавшие на долю нашего народа, и на западноевропейцев? Как прожили войну мы и как они! Я смотрю их фильмы: как они во время войны одевались, обувались, делали прически, маникюр, ходили по ресторанам, — и сразу вспоминаю наших. Страну, где от младенца до стариков все или воевали, или были у станков, копали окопы, жили впроголодь, отдавали все ради победы. Это такая огромная разница, что и сравнивать нельзя. И когда сейчас я слышу, что кто-то не хочет приезжать на День Победы, что в Европе стараются отгородиться от нас, вычеркнуть из истории, я не могу сдержать возмущения. Как им не стыдно! Ведь мы всей страной действительно защитили мир, ничего не жалея и заплатив страшную цену. Ведь в каждой нашей семье есть люди, которые воевали, есть погибшие и раненые — и горе есть в каждой семье. В каждом роду есть нанесенная войной прореха, не говоря уже о тех, кто из-за нее вообще не родился. Я потрясена тем, что сейчас происходит в Европе, считаю, что надо кричать об этом и не давать никому на планете говорить что-то о нашем горе. Это понимаем только мы.

Наверное, я так близко это воспринимаю, потому что мою семью война затронула в полной мере. Мои родители относятся к тому поколению, которому досталось больше всего. Мама — 1922 года, папа был на пару лет младше. Маму сразу призвали на военный завод, где делали снаряды. Худенькие девочки не спали сутками, в воде таскали эти тяжеленные болванки. А через год она записалась в добровольцы, ее призвали и отправили на курсы радистов. Потом маму бросали по разным городам, она по рации координировала бомбардировщики, обеспечивала связь с партизанскими отрядами — надо было за секунду успеть поймать нужную волну, иначе самолеты могли сбиться с курса, а партизан могли расстрелять. А папа в 17 лет ушел на фронт и дошел до Днепра, где его очень сильно ранило. После госпиталя был отправлен долечиваться к родственникам в Новосибирск (во время войны существовала такая практика), а потом — на офицерские курсы. С войны против Японии он вернулся уже капитаном. У него много наград: орден Красной Звезды, медали. У мамы тоже наград много, но у папы больше.

Папа был настоящим, целостным человеком. Когда у нас стали много дурного говорить о Сталине, он просто слышать этого не хотел. Я его понимаю, и глупо даже что-то говорить. Да, конечно, нужно помнить, кто такой Сталин, ведь есть факты репрессий, страшные цифры и так далее, но не стоит затевать вокруг этого споры. Мой отец говорил: «Меня изрешетили, когда я кричал «За Родину! За Сталина!» Это действительно было так. Они в это верили, с этим умирали, и нельзя сейчас у них это отбирать. Тем более что так мало ветеранов осталось…

Для моей семьи День Победы — святой праздник и, наверное, самый любимый. Мы в этот день плачем и смеемся. И все обязательно собираются: мы, наши друзья, дети, друзья детей. Мало ведь осталось ветеранов, слава Богу, мама жива. Ей 93 года, она бодра, и всегда ждет этого праздника. Все собираются и просят маму: «Ну рассказывай!» И она вспоминает какую-то очередную историю, и все с удовольствием слушают. А еще мы стараемся с ней куда-нибудь сходить — несмотря на возраст, она любит петь и танцевать. Вот на днях ей вручали памятную медаль, а я поехала ее забирать после торжества. Была страшная пробка, и я опоздала. Она ждала. Садится в машину, и нет бы сказать, что, мол, устала или ноги болят, а она сразу говорит: «Был концерт. Заиграла "Смуглянка-молдаванка", и я не удержалась — вышла на сцену и станцевала!» Они, конечно, другие — наверное, потому что знают цену жизни.

Их беречь необходимо и уважать. Им ведь каждому что-то нужно, каждому чего-то не хватает. А у нас что происходит? Я как-то выступала перед ветеранами, и меня просто поразило, когда им подарили какие-то кошмарные чайники и китайские синтетические одеяла с жуткими розочками в центре. На них смотреть страшно, не то что в дом внести, а их ветеранам дарят! Безобразие полнейшее. Даже не знаю, это разгильдяйство, чиновничье бессердечие или воровство. Если денег государству не хватает, так собрали бы — никто ветеранам не откажет. Люди сами скинулись бы, как говорится, всем миром. А такие «подарки» лучше бы вообще не дарили…

Они лучше нас чувствуют фальшь. Я уже говорила, что люди, прошедшие войну, настоящие и… очень хорошие. Они лучше нас. Я в этом уверена: плохие там не могли выжить. Это точно. На фронте ведь было лучшее образование — жизненное, что ли. Как во дворе, только быстрее и доходчивее. Вспомните фильм Владимира Басова «Тишина». Они пришли с войны — все красивые, мужественные, мудрые. Они многое могут. И еще, они уверенные в себе и свободные. На фронте они все время жили на пике, на острие, где ты победил или погиб. А тут полутона — коммуналка, бытовой ужас… Им было очень тяжело, возможно, хуже, чем на фронте. И за это мы им тоже обязаны.

 

А какие они фильмы снимали! Василий Ордынский (я у него в «Хождении по мукам» снималась), Григорий Чухрай, Александр Алов, Петр Тодоровский, Басов и многие другие — они ведь сами были фронтовиками. Это же чувствуется. Красивые мужики, а какая сила в них, какой талант! А еще в них была точная мера: что хорошо, а что — плохо. Они не философствовали, ничего не изобретали. Для них смысл жизни был простой: или ты защитишь свою страну, семью, или нет. Это с фронта. Они другие были, фильмы снимали иначе. Поэтому живые картины получались. Страстные. Вспомните Бондарчука (в фильме «Судьба человека»): «После первой не закусываю!» — это же во всем объеме характер русского человека, русского солдата. Обязательно надо такие фильмы показывать. Хоть насильно, но заставлять молодежь смотреть. И всему миру показывать их нужно, чтобы знали, что такое настоящая Россия.




И ВНОВЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ БОЙ

«Московский комсомолец» № 26768 от 21.03.2015

Буквально вчера услышал что мэр предложил сократить городской аппарат чиновников на 30%, а сегодня получил из Департамента культуры анкету с огромным количеством вопросов на четырех страницах формата А4 и со строжайшим предписанием немедленного заполнения и передачи ее в департамент. Степень проникновения в личную жизнь анкетируемого ошеломила. Стало ясно: обреченные на вылет 30% госслужащих срочно решили доказать необходимость своих рабочих мест и обоснованность немаленьких бюджетных зарплат. Столь глубокий интерес к своей личности я встречал, когда в застойные 80-е меня пригласили ставить спектакль в Венгрию. Сначала я заполнил анкету со схожими вопросами, а затем предстал перед комиссией райкома партии, где заседали люди с лицами, невероятно похожими на те, которые сегодня можно увидеть в политических телешоу Аркадия Мамонтова или Петра Толстого. Они с пристрастием выясняли, каково мое отношение к творчеству Солженицына. И, видимо, ответы их не устроили — в Венгрию (братскую, социалистическую Венгрию!) меня не выпустили.

Впервые меня выпустили в «проклятые» 90-е, когда в управлении культуры работало всего несколько человек. Что не помешало, а скорее всего, способствовало созданию новых творческих коллективов, оркестров, строительству концертных и театральных площадок. Впрочем, теперь нам не до этого — есть другие, гораздо более важные задачи.

Второй раз с подобной анкетой я столкнулся, получая недавно британскую визу. Исходя из этой анкеты, меня подозревали во всем: в терроризме, в знакомстве с террористами, в депортации, в каких-то «плохих поступках», которые я мог совершать. Это меня задело — англичане хорошо знают, что такое privacy. Но мне было понятно: пуская в свою страну человека из подозрительной для них России, они и ее граждан подозревали в злых намерениях.

Но почему меня так «ощупывают» в родной стране? В чем меня здесь подозревают? Например, нужно указать, в каких странах я был за последние пять лет. Перечень занял несколько страниц: даже не думал, что я так много езжу — причем не на отдых: фестивали, гастроли, лекции. Работа, в рамках которой я представляю за границей нашу культуру. И еще нужно указать данные всех родственников, в том числе жен (мужей), включая разведенных. Ну хорошо, что у меня одна жена. А ведь есть коллеги, у которых этот перечень может занять столько же места, сколько у меня список посещенных иностранных государств. Есть вопросы о судимости. Искал пункт о наличии родственников за границей — даже удивился, что он отсутствует. Вероятно, пока. Вспомнили и о моем ГИТИСовском дипломе — кажется, я не доставал его с тех пор, как он был торжественно вручен председателем госкомиссии народной артисткой СССР Софьей Владимировной Гиацинтовой. Между прочим, членом ВКП(б) с 1951 года! Все это время, что я работаю в московских театрах, четверть века, что возглавляю театр «Школа современной пьесы», никто не удосужился проверить наличие у меня диплома. И вот — наконец-то!

Когда-то, будучи студентами того же ГИТИСа, мы слегка переиначили известную песню Пахмутовой: «И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. И Ленин такой молодой, и Сталин еще впереди». Какая-то актуальная песня…

Последний пункт анкеты оказался «на свободную тему»: что бы вы хотели добавить дополнительно к заданным вопросам? Так сказать, сдаться добровольно. И я указал две свои награды, которыми очень горжусь и которые сегодня, в условиях резкого крена геополитической ориентации нашей страны, демонстрируют мою удивительную прозорливость: лауреат государственной премии Турецкой Республики и почетный профессор Тегеранского университета.

Иосиф Райхельгауз




Я НАШЕЛ ПАПИНУ ПОДПИСЬ НА РЕЙХСТАГЕ
13 марта 2015 Лента.ru спецпроект ПОБЕДА
Режиссер Иосиф Райхельгауз о войне, Победе и автографе отца в Берлине

К 70-летию окончания Великой Отечественной «Лента.ру» начинает проект «Победа». В нем каждый может рассказать о своих ветеранах и тем самым добавить собственный кусочек в мозаику лиц победы. Параллельно мы публикуем воспоминания и размышления о войне тех, кому, на наш взгляд, действительно есть о чем рассказать. О своем отношении к войне, победе, об автографе отца на Рейстаге рассказывает режиссер Иосиф Райхельгауз.

О войне я могу говорить почти бесконечно. Это очень важные для меня переживания, и за прожитые годы накопилось огромное количество мыслей, фактов, фотографий, фильмов, и я об этом снял. Постараюсь хотя бы пунктиром выделить какие-то темы, возможно, самые близкие…

Одна тема связана с моей мамой. Это фантастическая история, которая идет через всю мою жизнь. Будучи пятнадцатилетней студенткой, только окончив первый курс медицинского училища, моя мама из деревни ехала в эвакуацию. С ней были мои бабушка и дедушка, которых я никогда не видел (вы поймете почему), и двенадцатилетняя сестра. У них была большая семья — три сестры и брат, точно по Чехову. Но все оборвалось. Брат погиб в первые же дни войны, вскоре и с ними случилась беда. Их эшелон попал под бомбежку. Мама с сестрой успели отбежать от поезда и папа (мой дедушка) накрыл их пиджаком. А бабушка, у которой были больные ноги, осталась рядом с вагоном. Их бомбили, расстреливали из пулеметов. И в какой-то момент дед увидел, что его жена погибла — взрывом ее изуродовало, оторвало ноги. Тогда он встал во весь рост, подошел и лег рядом с ней. Дальше непонятно: то ли в него попала пуля, то ли разрыв сердца, но умерли они вместе, а две девочки остались одни. Моего деда звали Иосиф, и через много лет, когда я родился, меня назвали в его честь.

Это обычная для тех лет семейная история, но когда я о ней вспоминаю, комок к горлу подступает. В свое время я снял об этом телевизионный фильм «Эшелон», его сейчас довольно часто повторяют. Тогда не принято было писать личные посвящения, но внутренне, для себя, я всегда знал, что снимаю этот фильм о своих бабушке и дедушке, которых никогда не видел.

Но на том фильме эта история не закончилась. Моя мама, которой сейчас уже 89 лет, не так давно написала об этом книжку. Я очень долго ее уговаривал. В итоге получилась совершенно пронзительная вещь, которая называется «О том, что прошло». Сначала я ее издал маленькой брошюркой для друзей, а потом довольно неожиданно ее стали печатать в разных художественных журналах, а один из московских театров даже поставил по ней спектакль. Сейчас мама уже написала вторую и третью книги…

 

А второй военный сюжет, который имеет для меня колоссальное значение, связан с моим папой. К сожалению, его уже нет с нами, но он был настоящим героем войны. Я не так давно достал его пиджак и пытался прикрепить на него все папины награды — не поместились. Еще коробочка осталась. Он кавалер ордена Красного Знамени и двух орденов Славы, он был разведчиком, механиком-водителем танка. А еще спортсменом — чемпионом вооруженных сил по мотогонкам. Он совершил массу подвигов, о которых лишь изредка, чуть выпив, скромно рассказывал. Это особенно любили мои друзья — сейчас народные, заслуженные, знаменитые, они специально приходили не ко мне, а к нему, и ждали этих историй.

И он рассказывал: с иронией и юмором, как настоящий одессит. При этом он иногда буднично говорил про такие вещи, от которых голова могла поседеть: например, как он врывался на танке в колонну немцев и как с гусениц свисали куски человеческих тел. Это невозможно сейчас осознать, но у них тогда было другое восприятие. У меня лежит дома вырезка из газеты «Красная Звезда», где в короткой заметке написано, что только за дни наступления на Берлин на личном счету сержанта Райхельгауза семьдесят один уничтоженный гитлеровец. И я понимаю, что папа мой — герой, но понимаю и то, что семьдесят одна немецкая мать рыдала. И пусть это фашисты, которые погубили моих дедушку и бабушку, но они все равно люди. И это осознать невозможно — когда начинаю об этом думать, меня изнутри разрывает.

Папа рассказывал, как в 45-м году сразу после победы он участвовал в мотоциклетных соревнованиях вместе с американцами, англичанами и французами. И в самом престижном, самом мощном классе 750 кубиков он их обогнал! Жуков, который награждал победителей, разрешил ему увезти победный мотоцикл на родину да еще со специальной наградной табличкой. И вот, отец приехал домой к деду, а мой дед был председателем совершенно разрушенного колхоза в Одесской области. И тогда папа, сняв табличку, продал мотоцикл и купил им корову и стог сена — невероятное по тем временам богатство.

 

А после отпуска папа вернулся в Берлин. Однополчане украли у американцев точно такой же мотоцикл, привинтили к нему ту же победную табличку и вернули ему! И у меня есть фотографии, где папа — двадцатидвухлетний красавец — стоит рядом с этим мотоциклом. Это совершенно фантастический сюжет, но это правда. Жизнь порой бывает изобретательнее, чем человеческая фантазия.

Но все же самая удивительная история другая. Так получилось, что в советское время меня много лет не выпускали за границу. И все эти годы папа рассказывал мне про Берлин. Хотя они победили немцев, у их поколения было какое-то преклонение перед Германией. Там они увидели другой мир — ухоженные коттеджи, стиральные машины, электробритвы. Для них тогда это был шок. Когда папа рассказывал мне это, подобные вещи, конечно, и у нас уже появились, но в душе у него остались те невероятные впечатления юности.

И вот, я стал ездить на гастроли, читать лекции за границей. Я уже побывал в Штатах, во Франции, но он все равно твердил: «Это все ерунда, ты должен поехать в Берлин». И тогда я стал спрашивать, а что же такого уникального я должен там посмотреть, он рассказал: «Ты обязательно должен пойти к Рейхстагу и найти там мою подпись! Я там так расписался, что ты обязательно найдешь!»

 

Конечно, я не мог этого не сделать. В первую же поездку я часами ходил вдоль колонн, читал эти надписи наших солдат, но найти не мог. Папа ждал. Потом я еще не раз и не два бывал там, благо у нашего театра хорошие контакты в Германии, но найти папину подпись не мог. Несколько лет назад папа умер. Вскоре у нас были очередные гастроли в Берлине: нас отлично принимали, были долгие овации, потом был ужин с нашими немецкими коллегами, которые спросили, что нам хочется увидеть такого, чего мы еще в их городе не видели. И я им рассказал, что я много лет ищу автограф своего папы на Рейхстаге. И тогда одна девушка журналист говорит: «У меня подруга научный сотрудник в институте, который занимается исследованием граффити советских солдат!» Я о существовании такого института, естественно, даже не слыхал. На следующий день мы отправились туда и познакомились с этой немецкой тетей, которая сразу нам сказала: «Вы-то, наверное, на улице искали, а основные граффити внутри, в зале заседаний бундестага». Представляете, в парламенте, в Государственной Думе, где заседают Ангела Меркель и президент Германии! Там зал заседаний, фойе и все исписано нашими солдатами.

Со мной поехала родная сестра. И она увидела… Там стерта половина первой буквы, часть последней, но она узнала папин почерк.

Конечно, теперь каждый раз, когда я бываю в Берлине, я прихожу к папиному автографу и стою там час-другой. И что поражает: мимо проходят десятки экскурсий, в основном немецких детей, и всем им говорят (я понимаю язык): «У нас был проклятый Гитлер, а русские солдаты нас освободили!». И это в зале заседаний Бундестага! Вот это называется уроки войны. И я бы очень хотел, чтобы мы тоже усвоили эти уроки. И тогда я буду понимать, что жертвы были не напрасными, почему мой отец вернулся с войны весь израненный и почему он именно так расписался на Рейхстаге.

 

Особенно сейчас. Мой папа был одессит, там лежат бабушка и дедушка, я родился и вырос там, а дети мои родились в Москве. И работа моя здесь, а друзья и в России, и на Украине. И мне бесконечно больно видеть катастрофу, которая творится сейчас с двумя родными мне народами. И уже не важно, кто виноват, лишь бы все быстрее закончилось. И это тоже уроки войны.



ПРОФЕССОР ГИТИСа: ЗВЕЗДУ МОЖНО СДЕЛАТЬ ИЗ САМОГО ПОСРЕДСТВЕННОГО АРТИСТА
РСН 26.02.2015

Для этого лишь нужно попасть в сериал на центральный канал, отметил Иосиф Райхельгауз

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: В эфире программа «Творцы», у микрофона Александра Красногородская. У нас в гостях театральный режиссёр, педагог, народный артист России, профессор Российского университета театрального искусства (ГИТИС), создатель и художественный руководитель московского театра «Школа современной пьесы» Иосиф Райхельгауз. Добрый день!

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Как Вы серьёзно подготовились. У меня есть два звания, которыми я очень горжусь.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Я их не перечислила?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Нет, а они очень подходят к моей фамилии. Я никогда в афишах ни своих, ни чьих-то званий не пишу, но есть два, которые я произношу, когда меня достают, я – лауреат государственной премии Турецкой республики и почётный профессор Тегеранского университета.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: С этого надо было начинать. А если серьёзно, кто Вы больше: профессор или режиссёр театральный?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Я очень люблю наш институт, я счастлив, что был его студентом, окончил, и с тех пор, всю жизнь там преподаю. У нас есть очень слабые мастерские, поэтому, когда говорят: «А вон, из вашего ГИТИСа такие-сякие вышли». Я тоже могу сказать, вон из вашей Школы-студии МХАТ, из вашего Щукинского, Щепкинского вышли такие-сякие, но мы судим по лучшим. Так вот лучшая у нас – это кафедра режиссуры, где преподают наиболее, как мне кажется, живые главные режиссёры московских театров, и мне никогда не стыдно приглашать на наш экзамен. Я не хочу называть фамилии.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Называйте.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: От Немеровича, который в этом доме буквально набирал своё филармоническое училище, у которого и ученики были нехилые, типа Всеволода Эмильевича Мейерхольда и до наших великих учителей, когда преподавали и Мария Осиповна Кнебель, ученица Станиславского. В моей мастерской, где я учился, мы жили в одной комнате на Трифоновской улице, рядом со мной жил и работал великий режиссёр современности Анатолий Александрович Васильев. Все мои однокурсники - народные артисты, профессора. Борис Морозов - художественный руководитель театра Российской Армии. Мой друг, Рифкат Исрафилов, тоже народный, тоже профессор, художественный руководитель Оренбургского академического театра драмы. Я могу перечислять так долго.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Но как хорошо, все вышли из одной комнаты общежития, условно.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Эта кафедра очень сильная. Раз мы начали об этом говорить, я помню Ваш вопрос, но я в этом году набираю заочную мастерскую и режиссёрскую, и актёрскую, в нашем театре идут консультации, на сайте ГИТИСа есть все условия конкурса и приёма, я беру взрослых людей, которые занимаются этой профессией – артистов и режиссёров, либо смежных профессий.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А журналистов берёте?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Очень люблю журналистов, хорошо образованных и не просто задающих вопросы, а берущих на себя ответственность за точку зрения, не играющих в нейтралитет. Ведь мы с Вами разговариваем, вокруг экраны, мы видим годовщину Майдана, серьёзные лица. Поэтому если у человека есть собственный взгляд на мир, позиция, содержание, то обучить его технологическим основам режиссуры или актёрского мастерства – не самое сложное.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: В массовку можно.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Почему в массовку? Фильм проще снять, чем поставить театральный спектакль. Спектакль поставить – самое сложное в режиссуре. Человек, который может сделать хороший спектакль, таких примеров десятки и сотни, может потом снять выдающейся фильмы. И, наоборот, человек, который делает замечательные фильмы, он чаще всего не может поставить хороший театральный спектакль.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Но там же нет дублей – всё с первого раза.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Дело не в этом. Дело во владении профессией. Театральная режиссура в ограниченном художественном пространстве требует огромного количества сочинения, деталей. По поводу того, чего во мне больше, я думаю, что профессия режиссёра включает в себя максимум. Все режиссёры пишут книги, я тоже пишу, их довольно регулярно издают. Все занимаются теорией и технологией своей профессии, читают лекции в университетах – и я это делаю во многих университетах мира, театральных школах. Хороший режиссёр – обязательно педагог. Хороший, я имею в виду профессиональный, грамотный. Я сейчас не о таланте и не о степени оценки успеха. Конечно, он должен преподавать. Практически всё должен уметь, потому что есть такая профессия господа Бога – создавать мир, пусть мир условный, театральный, но создавать его, практически на пустом месте.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Почувствовать и вдохновиться тоже нужно. Возвращаясь к Вашей заочной группе – нужно же найти самородков?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Я нахожу. У нас в этом году выпуск, я горжусь своими студентами, особенно режиссёрами. Артистами в этом году не очень, хотя прошлые выпуски очень сильные. У меня даже есть несколько спектаклей в нашем театре: «Русское горе», «Спасти камер-юнкера Пушкина» и ещё несколько, где играют совсем молодые выпускники моих мастерских и даже нынешние студенты, при том, что в нашем театре огромное количество замечательный артистов, звёзд: и Татьяна Васильева, и Санаева, и Гордон, и Веденеева. И это особая атмосферная связующая их технология, когда видно, что это люди из одной мастерской, одного способа существования на сцене.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А как им работается вместе?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Надо у них спросить.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Но Вы же как-то это сращиваете.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Я очень горжусь своими коллегами, взрослыми, народными артистами, и ещё больше горжусь своими учениками. Один из них, Кирилл Емельянов, поехал вчера в Париж получать премию, как лучший зарубежный артист, снявшийся во Франции, а он ещё даже диплом не получил.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А это что за премия?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Какая-то серьёзная кинопремия. Я за всем не успеваю следить. Кто-то в главной роли в телефильме, кто-то в замечательном проекте хорошего режиссёра, я не рассматриваю сейчас антрепризы – это театральный мусор, дрянь, к сожалению. Серьёзные артисты, которые себя уважают и не только в свободное от театра время зарабатывают деньги, но и пытаются что-то создать, сочинить, их в нашем театре большинства, и я очень ими горжусь, потому что многие из них – мои прямые ученики.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Вы сказали про кинопремию. У нас много премий, и наши отечественные, и Оскар. Насколько они могут быть показателями таланта, одарённости, мастерства? Вы уделяете этому внимание?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Многие мои коллеги обижены, главный режиссёр одного из московских театров, женщина, сказала: «Я эту «Маску» ненавижу, там всё заранее ангажировано. Я не хочу даже, чтобы рассматривали меня». Я понимаю её гнев, премии не бывают объективные, они всегда несправедливы с точки зрения всех, кто её не получил. Тем не менее, есть несколько показателей работы любого театра, и они всё равно объективны: покупают к вам билеты или нет, аншлаг или нет, приглашают на гастроли продюсеры, хотят ли вашими спектаклями заработать денег? Мы неделю назад вернулись из больших гастролей в Германии. Там немецкая фирма неделю возила наш коллектив из 30 человек, огромную 16-метровую фуру декораций, мы ездили со спектаклем «Русское варенье». Каждый день мы переезжали и играли в огромных театральных залах, рассчитанных на более тысячи мест. И фирма заработала, значит, фирме было, что продавать. Естественно, в главных ролях – Татьяна Васильева, Альберт Филозов, Санаева.

Продавали спектакль, где они играют. Поэтому есть объективные критерии, по которым можно определить, хороший ли театр, спектакль, режиссёр или нет.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Вы говорите про гастроли по Германии.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: До этого были гастроли в Вене.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А как же кризис, санкции? Вы ощутили что-то на себе?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: По последним гастролям в Вене и Германии никаких санкций не ощутили, видели нормальных живых людей, которым был интересен русский театр. И я думаю, наши чиновники, ответственные за культуру, делают большую ошибку, что предъявляют антисанкции или борются с идущими санкциями, они отдают в жертву культуру. Мне кажется, сегодня, даже с Украиной, в которой всё так непросто за год развернулось в сторону неприятия нашей страны, следует поддерживать и налаживать культурные связи. Я даже обращался к нашим чиновникам, но они боятся. Скажу открытым текстом, я не называю фамилии. Я сказал: «Почему у нас много лет были прекрасные гастроли в Киеве, мы можем их продолжить, почему у нас были несколько раз гастроли в Одессе, и мы тоже можем их продолжить, почему я регулярно набирал в ГИТИС украинских студентов, понятно, они платили не так, как студенты из Европы, и, тем не менее, они становились нашими?» Это же нормально, когда человек заканчивает московский вуз, но он всё равно будет нести нежное прекрасное отношение к студенчеству, Москве, России. Мы сегодня оторвём это, получим опять плоды разрыва культурных связей через 10-15-20 лет, к сожалению.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Сейчас нет украинских студентов?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Поскольку для них нет бюджетных мест, а раньше были, но раньше были и спонсоры, фонды, которые помогали. Всё равно украинским, белорусским студентам, студентам из стран бывшего СНГ было легче сюда приезжать, поступать, учиться, чем студентам из Эстонии, Латвии, Литвы. Зачем ссориться? Мы всё равно хотим жить в этом, с моей точки зрения, замечательном европейском доме, хотя и не без недостатков. Иначе придётся нам поменять это на совсем другой дом, где ходят с поясами шахидов и могут наш дом немного взорвать.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А по поводу гастролей. Вы считаете, что сейчас в Киеве и на Украине в целом востребованы наши постановки?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Я считаю, что в целом не востребованы, потому что мы, наша пропаганда, мы с Вами сейчас, говоря это в эфире, условно, наши центральные каналы, мы зомбируем сознание, рассказываем, что Украина – это фашисты.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Мы так не рассказываем.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Вы – нет, спасибо Вам, поэтому я к Вам пришёл. Тем не менее, тоже самое происходит на Украине. Я бываю там, и вижу одни и те же картинки. Они показывают этих бедных детей с оторванными руками и ногами рассказывают, что это Россия и ДНР, а мы рассказываем, что это Киев.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Но люди гибнут.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Чудовищно. Неужели я об этом могу спорить. Я ещё раз говорю, культурные, гуманитарные, образовательные, медицинские связи – это то, что мы должны хоть каким-то образом удерживать, налаживать. А что касается: востребован – не востребован, я бываю регулярно в Одессе и вижу огромные вечера Жванецкого, до не давнего времени Гришковца, Юрия Шевчука – это что? Это носители какой культуры? Да, Жванецкий родился в Одессе, но сегодня он один из интереснейших писателей России. А эта вся бодяга, чушь, которую устроили с Андреем Макаревичем, которому не выступать, не работать не дают. Чего он сделал? Он спел перед беженцами, которые бежали от войны. Безумие. Для меня безумие и как с украинской стороны, лишать Кобзона возможностей куда-то приехать, и здесь - лишать возможности Макаревича петь. И с той, и с другой стороны - это бред, чушь, безумие.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Возвращаясь к студентам. Преподаватели из других вузов, не театральных, отмечают, что ЕГЭ виноват или нет, но студенты стали другими, уровень снизился. Знания уже не такие, как были раньше, в советский период. Что с Вашими студентами? Они за последние десять лет изменились?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Изменились. Такова жизнь. Когда я слышу от своих коллег-педагогов, что когда они учились, студенты были высокодуховные, читали книжки, а сегодня – не читают, бегают на дискотеки, зарабатывают в ночных клубах. Всё это старческое брюзжание. У Тютчева есть замечательные стихи:

Когда дряхлеющие силы

Нам начинают изменять,

И мы должны, как старожилы,

Пришельцам новым место дать, -

Спаси тогда нас, добрый гений,

От малодушных укоризн,

От клеветы, от озлоблений

На изменяющую жизнь…

Лучше остановимся, могу до конца читать.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: То есть, все хорошие.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Да, нормальные. Каждое следующее поколение, конечно же, лучше предыдущего.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Но мы не видим звёзд современных.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Это Вы не видите, может быть. Что Вы считаете звездой?

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Мордюкова.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Просто раньше Мордюкова, Смоктуновский и еще было 10 человек, которые снимались в советских фильмах, и их смотрели тысячи людей в кинотеатрах, и знали. Сегодня этих фамилий сотни. В кинотеатры мало ходят, в театрах артистов почти не знают. И сегодня другое понятие звезды, популярности – сегодня любой центральный канал может звездой сделать самого посредственного артиста, потому что неделю будет крутить многосерийный фильм с его участием. Я много лет преподавал во ВГИКе, и у меня выпустилась мастерская лет 15 или больше назад. Там две девочки, одна работает в нашем театре, выдающаяся актриса – Анжелика Волчкова, она, надеюсь, вот-вот получит звание народной артистки – блестящая актриса, умница, фантастически танцует, поёт, драматическая артистка. А другая её однокурсница, фамилию не буду называть, очень средних способностей, выглядит хорошо, снимается регулярно в средних телевизионных фильмах. И Волчкову не знают, спросите 15 зрителей на улице – ни один не скажет. Может, балерина Волочкова? А назовёте другую фамилию, той, второй студентки, Вам скажут: «Да, конечно». А я хорошо знаю, что разные таланты, технологическая оснащённость.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Получается, вопрос к современному кинематографу и телевидению?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Это к вопросу о звёздах. Звезду можно сделать за неделю. Ну, и что с этого?

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Но там нет таланта, гения.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Но так что мы называем звездой? Мы о формулировках или содержании?

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: О содержании.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Талантов ещё раз говорю: много. Россия богата талантами во всех проявлениях. Мне жалко, что наши таланты в науке и технике, нанотехнологиях, я встречаю их на своих вечерах в Силиконовой долине в Америке. Там полный зал русских, украинцев, жителей бывших стран СНГ. Или в Израиле в Институте Вейцмана по-русски все говорят. Почему мы отпускаем? Почему не создаём условия для нормального роста науки, культуры, искусства, образования? Потому что не жалко.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А наши актёры востребованы?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Не востребованы, потому что актёр – прежде всего, язык. Режиссёру легче. Я ставил спектакли в очень крупных мировых театрах: в Нью-Йорке, Национальном театре Израиля «Габима», в турецком театре. Но мне легче, со мной рядом сидит переводчик, который мне уже не нужен через несколько репетиций, потому что артисты начинают понимать жесты даже. А артисту невозможно – он должен говорить на том языке. В кино ещё куда ни шло, но практически нет.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Изменилось ли отношение самих актёров к профессии? Мне кажется, актёр – это служение, в первую очередь, вдохновение, когда что-то внутри тебя горит. Не появилось ли больше заинтересованности продаваться в ту же рекламу, сериалы?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Люди все живые. Когда я своей подруге, выдающейся актрисе нашего театра, говорю, почему она не вылезает из антреприз, она мне внятно говорит: «Мне нужно жить, кормить детей, я хочу делать своим внукам подарки. То, что мне платят за месяц в государственном театре, я получаю за один день в антрепризе». И она логична, она права. Мне нечего ей возразить. Другое дело, что рядом есть Альберт Филозов, который за ту же зарплату играет по 20 спектаклей в месяц в нашем театре, и не ходит в антрепризы. А если и ходит, то идёт в Государственный театр Наций, где Андрей Могучий вместе с ним и Лией Ахеджаковой создаёт произведение. И я горжусь, что мои артисты востребованы таким выдающимся режиссёром.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Насколько сегодня высоко оплачивается труд актёров?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Сегодня оплачивается так же низко, как и всегда. Есть возможности премии выдавать, зависеть от зрительского сбора, но, тем не менее, труд актёра оплачивается недостаточно.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Талант, гений актёра, который иногда встречается и у непрофессиональных актёров, как формируется? Это что-то внутри человека сидит, он с этим светом или огнём в глазах рождается?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Я всегда очень боюсь таких формулировок: гений, талант.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Имеется в виду внутреннее состояние.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Я думаю, что актёрская природа присуща практически всем людям. Мы не хотим огорчить близкого человека, у нас плохое состояние, а мы играем в хорошее. Или хотим скрыть правду от больного или, наоборот, обрадовать ребёнка, не показывать, что мы чем-то расстроены. Все люди обладают этими свойствами: демонстрировать другое качество либо пытаться сделать что-то, что сейчас не соответствует его внутреннему состоянию. Технологиям учат в институте, а как сделать так, чтобы, как говорил Станиславский, вдохновение пришло к Вам во время, обозначенное на афише? Его система и есть технология существования природы человеческой.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А как?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Для этого нужно учиться. Если не четыре года, как наши студенты-артисты и не пять лет, как наши студенты-режиссёры, то хотя бы несколько месяцев. Давайте сделаем цикл передач, я буду по радио учить, как быть артистом.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Когда показывают какие-то кадры, как обучают артистов, их просят изобразить удивление, восторг.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Изобразить – это глупость.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А какое правильное слово?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Сыграть. Кто-то более предрасположен к этой профессии, кто-то – менее. Но я уверен, что большинство людей талантливы, обладают свойствами, из которых при желании можно воспитать профессионального и артиста, и режиссёра, а уже качество таланта, выдающийся он или гениальный, это определяют потом зрители, критики, история, господь Бог.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А сейчас попадают по блату в театр, кино?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Что Вы называете блатом? Недавно один очень известный кинорежиссёр снял фильм, была премьера в кинотеатре «Октябрь». Он позвонил мне и сказал, что снял в этом фильме очень хорошую девочку в главной роли: «Посмотри, она тебе в театре очень пригодится». Я фильм не видел, когда у них была премьера. Пришла девочка, стала со мной разговаривать, не понравилась мне, показалась плохо обученной. Я говорю: «А Вы где учились?». Был уверен, что в одной из московских мастерских. А она говорит: «Я училась в городе Минске». Это даже не важно, важно у какого мастера. Уже видно, что научена плохо. Бывает хороший повар, а бывает плохой. Дальше я посмотрел фильм на диске, играет очень средне, да и фильм сам очень средний. Как Вы говорите, по блату. Мне не раз ещё звонил мой знакомый кинорежиссёр, я говорю: «Прости, пожалуйста, но она в нашу труппу никак не входит, потому что она хуже. Если бы она была интереснее моих, я бы взял». Бывает, что кто-то говорит, посмотрите внимательно на экзамене моего родственника, я смотрю. Но у меня не было случая, что вот этого надо взять, потому что он – сын того. А это же потом видно, это трудно скрыть. В любой профессии видно: хорошо врач лечит или плохо, хорошо инженер конструирует автомобиль или плохо, хорошо повар готовит еду или плохо. Это легенда о том, что у них в театре, в кино всё по блату, особые связи. Это предвзятое отношение.  

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Сама театральная школа российская какое место в мире занимает? Можно её сравнить с чем-то? Мы – лидеры?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Я убеждён, что мы лидеры. Мы обладаем фантастическим золотым запасом гениальной системы Станиславского, как бы мы сами не пытались её разрушить и как бы наши последователи в тех же американских школах, Голливуде, польская театральная технологическая система, идущая от режиссёра, который взял школу Станиславского и учился у нас – я говорю о Еже Гротовском. Многие школы в мире всё равно сильно связаны и завязаны на технологию, систему Станиславского, который впервые обозначил профессию артиста и режиссёра, как профессию технологическую и стал разрабатывать систему обучения, познания, выявления умения работать. Поэтому я совершенно уверен, что если мы пока и не впереди планеты всей, то в первых рядах, вместе с английским театром, польским, литовским, которые сильно с нами связаны. Вся голливудская школа и возникла от того, что МХАТ уехал в Америку в 22-24 годах, они там остались, возникли замечательные школы от Михаила Чехова, проповедующего эту технологию, и в результате мы сейчас вдруг получаем рикошетом то, что сами изобрели. Вот говорят, надо ехать учиться в Америку. Ребят, это всё отсюда, от нас. Жаль, что мы так безалаберно к своему богатству относимся. Тем не менее, в России самое большое количество учебных заведений театральных, библиотек искусств, огромное количество музеев, от Бахрушинского до местных, большое количество государственных репертуарных театров, мы это всё теряем, разрушаем, хотим перейти на европейские проекты, на что-то такое, что нам не свойственно. Перейдём так перейдём - жаль. Потеряем великий русский театр, уже теряем.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: То есть сейчас движение по инерции, скорее? По инерции прошлого опыта?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Я о Москве и Санкт-Петербурге могу судить больше, чем о других городах, но много вижу провинциальных работ, у нас очень большое количество талантливых профессионалов. Их много, и слава Богу, что они есть. Если им не помогать, но хотя бы не мешать, то мы будем на передовом рубеже культуры.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А как сегодня выживает российский театр?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Почему выживает? Он живёт.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: То есть нет такого, что еле-еле концы с концами сводит?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Нет, сегодня, к счастью, в отличие от советских застойных лет, когда всё равно искусство субсидировалось по остаточному принципу, сегодня проклятая капиталистическая система, тем не менее, дала людям театра некую свободу получать что-то за свой труд. Сегодня очень хороший артист, снимаясь в посредственных телевизионных фильмах, получает за это приличные деньги. Артист, играющий в спектакле, который собирает стопроцентный зал, в праве требовать платить ему процент от этого сбора, например. Я хорошо знаю руководство московской культуры, в чем-то сильно не согласен с тем, что делает наш министр Капков, но, в основном, мне очень нравится то, что он делает. И мне кажется, он как раз пытается соотнести реальную оценку, пользу от работающего театра, музея, любого учреждения культуры с его материальным выражением: оплатой, соотношением вклада человека и того, что он получит. Мне кажется, это правильно, внятно, человек работает, и он должен за это получать. Лучше, чем было раньше.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Добрый день, как Вас зовут?

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый день. Андрей, город Москва. Я часто вижу метра нашего театрального во всех передачах, очень интересно его мнение. Скажите, пожалуйста, у меня сомнения. Вы, как режиссёр, можете определить, у меня на Украине очень много родственников, и они говорят, что там театр практически сейчас может умереть, как киноискусство, в том числе благодаря и запретам. Очень много фальши сейчас льётся с экранов на Россию.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Я бываю на Украине. Слово давится, я могу сказать, экономически давится. В отличие от нашего субсидируемого государством театра, сегодня на Украине сильно урезали какие бы то ни было дотации, субсидии, и моим коллегам, товарищам в больших городах — в Киеве, в Одессе — очень тяжело живётся. И я не думаю, что такое давление идеологическое – оно экономическое. Не до театра им. А то, что делает их телевидение, их пропаганда, к большому сожалению, не очень отличается от того, что делает наше. Мы – в их адрес, они – в наш. И наступает трагедия в высшем своём проявлении – война, а в бытовом – взаимная ненависть, что чудовищно. Для меня это горько, обидно. Я родился на Украине.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Здравствуйте.

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый день, Анатолий. Разве Вы не видите, что там фашисты?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: А они видят, что мы – фашисты. Я не хочу ссориться. Мне как раз кажется, что это и есть наша сегодняшняя беда, давайте попробуем не обзываться. Давайте попробуем увидеть людей. Конечно, там есть фашисты, и у нас они есть, выходят в нехорошими чёрными знамёнами. Поверьте, их немного, есть нормальные люди, которые хотят жить, общаться, ездить в гости друг к другу, ходить в театры. Давайте в эту сторону двигаться.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Наш слушатель Дмитрий из Питера спрашивает, как Вам «Батальон»?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Не видел.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Можно ли сделать хорошим актёром того, кто трудно поддаётся обучению не из-за болезни?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Я не понял вопроса.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Например, человек не может выучить элементарный текст, но при этом хочет быть актёром – у него есть шанс?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Я уже говорил Вам. Мне кажется, в кино можно снять любого. В прошлые годы я снимал большое количество телевизионных фильмов и часто снимал непрофессиональных артистов. В театре это намного сложнее, хотя сегодня в нашем театре играет телевизионный ведущий Александр Гордон, Татьяна Веденеева, играла Людмила Семеняка выдающаяся балерина, которая никогда вслух ни одного слова в Большом театре не говорила. Я очень люблю, когда люди непрофессиональные, но значимые, с большим миром внутренним выходят на сцену и на экран. Возможно. Если хотите – приходите.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Здравствуйте, как Вас зовут?

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте. Меня зовут Виталий, я с Украины. Очень часто наблюдаю и слушаю Вашего гостя по радио, телевизору. Очень мне нравится, как он правильно преподносит. Я со своим родным братом, который воюют, сейчас в госпитале, контузия, он меня назвал предателем, потому что я не хочу служить, родину защищать. Я ему отвечаю: от кого? Здесь одно говорится, а у нас дома совсем другое.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Я знаю, это наша с Вами большая беда. Я думаю, что должно пройти немного времени, с братом нужно сесть, выпить водки, и с братом нужно вести себя по-братски. В Вашем случае, и в случае наших великих стран: России и Украины, которую мы должны уважать, принимать. Это их право. Наш брат хочет себя так вести, давайте попытаемся его понять, переубедить, но давайте не будем в него стрелять и сделаем так, чтобы он не стрелял в нас.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Давайте вернёмся в Ваш театр. Как-то в одно время у Вас Гришковец часто мелькал на афише.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Нужно разделить самого Гришковца, который родился в нашем театре, играл многие свои премьеры моноспектаклей, и спектакли, которые я ставлю по его пьесам. Мы очень дружим. Евгений Валерьевич Гришковец, Женя, наш товарищ, «Записки русского путешественника» идут в нашем театре 17 лет, мы с этим спектаклем объездили весь мир, спектакль «Город» идёт 15 лет, мы объездили полмира. Последняя премьера будет 27 февраля спектакль «Уик-энд» - опять пьеса Гришковца. Там огромное количество персонажей, там в главной роли знаменитые прекрасные артисты.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Скажите, кто?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Один из первых моих учеников Саид Багов - его очень хорошо знают по фильмам, Александр Гордон, Владимир Шульга, Анжелика Волчкова. У нас замечательная труппа, очень приглашаю на премьеру. Там интереснейшая сценография, придуманная художником Алексеем Тригубовым. Несмотря на то, что я сам это ставлю, но мне кажется, это очень занятно и интересно. Если ещё есть билеты, буду очень рад видеть зрителей.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: А есть у Вас какие-то льготные билеты для тех, кто хочет прийти, но не всегда может?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Да, есть. Мы перед началом спектакля обычно какие-то непроданные билеты, хотя такое не часто бывает, к счастью, у нас аншлаги, но пенсионерам, студентам льготным категориям продаём дорогие билеты по 200 рублей.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Дорогие – это сколько?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: 2000-2500-3000 рублей.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Это первые ряды, наверное?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Первые ряды, удобные места. Театр – это дорогое дело. Оно во всём мире дотационное. Мы же не приходим в магазин и не говорим, отрежьте кусочек сыра или подарите булочку? А в театр – как к Вам попасть бесплатно? Мы же государственное учреждение, и мы работаем. Мы должны тоже получать зарплату. Мало того, декорации, костюмы, реквизит, свет стоят денег.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Актёрам тоже зарплату нужно платить.

Давайте один ещё звонок примем. Здравствуйте, как Вас зовут?

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте. Александр Иванович. Я хотел гостю сказать, что видно, замечательный человек, но его точка зрения про непротивление злу, не правильна, зло, которое Вы называете фашистом.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Они Вас называют фашистом – вот в чём ужас.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: У нас начинается базар из-за этой позиции.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Но что же мы хоти всё время кого-то бить, давить. Давайте по-человечески разговаривать.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Давайте про любовь и про искусство. У нас время заканчивается, давайте на позитивной ноте закончим.

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Я всё время на позитиве, всё время призываю любить, уважать, быть вместе. Каким бы ни был человек, как только Вы ему начинаете рассказывать, какой он мерзавец, он мерзавцем и будет. Попробуйте найти в нём хорошее.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: «Школа современной пьесы» - это современная пьеса, которая написана сейчас или это новое прочтение классики? Отсюда вытекает вопрос: пьеса и театр сегодня – это классические постановки XIX века, либо мы идём вперёд?

И. РАЙХЕЛЬГАУЗ: Это не просто название театра, это – программа. В нашем театре, а ему 25 лет, я его создал с артистами Любовью Полищук и Альбертом Филозовым, потом стали к нам присоединяться другие артисты, и вот 25 лет мы играем только мировые премьеры, только пьесы, написанные русским языком в любой части света, чаще всего, конечно, в России, у нас идут пьесы наших великих и прекрасных современных классиков. Что касается классики – она у нас есть, но мы делаем музыкальные спектакли, сочиняем их, и это тоже премьеры, ждём Вас на них.

А. КРАСНОГОРОДСКАЯ: Спасибо Вам, спасибо, что пришли.

 


Чехов без тормозов: как современные режиссеры рубят сады и ловят чаек.

29 января 2015 М24 Сетевое издание.

 

29 января исполняется 155 лет со дня рождения Антона Павловича Чехова, чьи пьесы до сих пор собирают аншлаги на театральных площадках всего мира.

"Вишневый сад" как беседа в замкнутом коллективе, детективная линия "Чайки", роботизированные "Три сестры" - мы собрали самые необычные театральные интерпретации пьес Чехова и пообщались с их режиссерами и координаторами.

О "своем" Антоне Павловиче нам рассказали режиссер, основатель и художественный руководитель "Школы современной пьесы" Иосиф Райхельгауз, фламандский режиссер и художественный руководитель гамбургского театра "Талия" Люк Персеваль, режиссер и актер "Школы драматического искусства" Игорь Яцко и координатор гастролей японского театра Seinendan в Москве Юкико Касэ.

"Вишневый сад" по версии Люка Персеваля

 

Где: Thalia Theater (Театр "Талия"), Гамбург. В 2012 году спектакль показывали в Москве

Режиссер: Люк Персеваль

В ролях: Барбара Нюссе, Маттиас Лея 

Люк Персеваль - известный своей эпатажностью фламандский театральный режиссер. Любит ставить эксперименты на классике - делал радикальные интерпретации "Пиноккио" Карло Коллоди, "Отелло" Уильяма Шекспира, "Детей солнца" Максима Горького и многих других произведений. Особенно любит переиначивать Антона Павловича Чехова: ставил и "Дядю Ваню", и "Платонова" ("Безотцовщина"), и "Чайку". "Платонова" режиссер минувшей осенью привозил в Москву на фестиваль "Сезоны Станиславского". А двумя годами ранее Персеваль представил в столице свой "Вишневый сад".

Актеры персевальского "Сада" весь спектакль сидят на стульях, выставленных в ряд, разговаривают по мобильному, без особо трагизма бросают в зал разрозненные реплики. Шарлотта и Яша превратились в одного персонажа - трансвестита на каблуках, - а в конце все герои внезапно начинают танцевать.

О том, что такое "Вишневый сад"

"Что интересно в этой пьесе: герои изначально - банкроты. Если бы они сразу сказали: "Окей, у нас нет денег, нам придется продать вишневый сад", все сразу закончилось бы. Но они начинают рассуждать: о былых днях, о том, как было раньше, о вишневом саде… в общем, пьеса эта, по сути, о нежелании сдаваться, о нежелании умирать.

Им ведь всем что нужно сделать? Отпустить. Отпустить прошлое, прекрасный вишневый сад, свою былую жизнь. Но вместо того, чтобы жить настоящим, эти люди живут прошлым.

Это абсолютно вечная история. Чем старше мы становимся - каждый из нас, - тем больше остается позади. Тем чаще мы вспоминаем былое. Тем чаще не хотим думать о будущем. Будущее начинает пугать".

 

О своем "Вишневом саде"

"Вишневый сад" - это, по сути, собрание сценок, в которых сначала одна пара людей разговаривает, потом другая, третья и так далее. И актеры на сцене все время должны сменять друг друга.

У меня всегда были проблемы с постановкой подобного рода пьес: не хватало сценического времени, чтобы наладить взаимосвязь между персонажами и зрителем. И потому в "Вишневом саде" мне больше всего понравились коллективные сцены.

Мы вместе с актерами принялись искать такую форму, которая позволила бы превратить спектакль в одну большую коллективную сцену - чтобы зритель мог постоянно наблюдать за всеми героями спектакля одновременно.

Мы усадили персонажей в ряд на виду у аудитории и сделали историю о том, как все ждут, когда же наконец Раневская поставит подпись в контракте о продаже вишневого сада. А она все не хочет - ведь это означает, что ей придется умереть. Раневская шесть раз произносит один и тот же монолог - как и все пожилые люди. "О, а вы помните, как…", на что ей отвечают: "Да-да, вы уже сто раз рассказывали".

О смерти "псевдореалистического" театра 

"На мой взгляд, я вовсе не экспериментирую с Чеховым. То, как я его ставлю - для меня единственный возможный вариант. Хотя обычно пьесы Чехова, конечно, интерпретируют более реалистично, в духе Станиславского.

Однако я убежден, что мы живем в такое время время, когда невозможно продолжать делать "псевдореалистический" театр. Режиссер выглядит смешно, когда пытается показать артистов в будто бы реальном доме или на будто бы реальной улице.

Дело в том, что на искусство оказало огромное влияние изобретение фотографии. Именно вслед за фотографией появились кинематограф, телевидение. И реализм остался за ними. На мой взгляд, другие виды искусства - живопись, театр - должны были преобразиться. Живопись уже это сделала: появились экспрессионисты, импрессионисты, кубисты. Искусство становится специфическим, оно начинает отображать не общую картину реальности, а индивидуальный взгляд на нее самого артиста".

Триптих "Чайка" - Иосиф Райхельгауз

 

Где: театр "Школа современной пьесы"

Режиссер: Иосиф Райхельгауз

В ролях: Ирина Алферова, Альберт Филозов, Лев Дуров

 В "Школе современной пьесы" идут сразу три "Чайки": "Антон Чехов. Чайка", "Борис Акунин. Чайка" и "Чайка. Настоящая оперетка", причем основной актерский состав везде одинаковый. Триптих отлично иллюстрирует многогранность пьесы - включает классическую, детективную и музыкальную интерпретации произведения. 


Если классическая "Чайка", как не трудно догадаться, поставлена всего лишь по пьесе Чехова, то детективная - уже по произведению Бориса Акунина. В собственной версии чеховской пьесы автор "Приключений Фандорина" выдвинул предположение о том, что чеховский Треплев, застрелившийся в финале "Чайки", на самом деле был убит. Причем Акунин рассмотрел сразу восемь (!) разных версий его гибели от рук злодеев.

Третья часть триптиха Райхельгауза - это "Чайка. Настоящая оперетка". Представляет собой музыкальную фантазию на тему чеховской пьесы, оперетты и мюзикла прошлого и позапрошлого веков. Актеры, естественно, много танцуют и поют.

Об истории триптиха

"Наш театр называется "Школа современной пьесы", поэтому классику мы, по идее, ставить не должны. Хотя, уезжая в зарубежные театры, я часто это делаю – причем ставлю в основном как раз Чехова. Ставил "Чайку" в театре Рочестера в Америке, в Национальном театре Турции в Стамбуле, на других крупных мировых театральных сценах.

В какой-то момент мне захотелось, чтобы "Чайка" шла и у нас. Я поставил классический вариант, где играли все наши звезды – Татьяна Васильева, Альберт Филозов, Александр Гордон. А потом решил, что просто так в "Школе современной пьесы" мы играть классику не можем, так что нужно поэкспериментировать, придумать какую-то новую версию постановки, какое-то продолжение идеи.

Тогда у нас и появилась акунинская "Чайка". Сам Борис Акунин мне рассказал, что написал ее всего лишь для упражнения, литературного опыта: летел из Москвы в Токио, дорога дальняя, делать нечего - вот он и сочинил такой литературный эксперимент.

Спектакль идет у нас уже 14 лет, хотя сначала я думал, что он продержится не дольше сезона-другого. И у нас все время аншлаги, люди с огромным интересом приходят на необычный спектакль. К тому же, никто, кроме нас, так и не поставил акунинскую "Чайку": она не очень сценична.

Что касается "Оперетки", то она появилась последней. Когда начала идти акунинская пьеса, я подумал, что можно до конца развить идею и поставить третью "Чайку". Антон Павлович называл это произведение очень легким, так что мне пришло в голову поставить именно такой спектакль – в формате оперетки.

Я заказал своим друзьям, поэту и историку театра Вадиму Жуку и композитору Александру Журбину, работу. Попросил Вадима взять слова Чехова и, не прибавляя своих собственных, расставить их так, чтобы остался смысл, но вместо прозы зазвучали стихи. А Саше сказал: "А можешь так написать музыку, чтобы все решили, что ты эту музыку украл у Оффенбаха или Кальмана? Подумали, что это классическая оперетка?". Мне кажется, они оба замечательно справились.

В этом сезоне я планирую обновить актерский состав триптиха. Уже решил, что Аркадину будет играть Ирина Апексимова, которая когда-то играла эту роль на сцене МХАТа".

О гастролях и Книге рекордов Гиннесса

"С триптихом мы много гастролировали, чеховскую "Чайку" неделю играли в театре Пьера Кардена в Париже на Елисейских полях - и играли блестяще, с аншлагами, с посещениями выдающихся звезд французского театра и кино. Акунинскую "Чайку" возили по всей Америке – от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка, показывали в каждом городе при полных залах, был масштабный тур.

"Оперетку" тоже отправляли на гастроли по разным городам. Правда, ее возить сложнее всего - она с оркестром, хором, балетом.

Триптих вошел в Книгу рекордов Гиннесса как спектакль, поставленный единой творческой бригадой - один режиссер, труппа. На рекорд мы играли его как единой действо в течение 12 часов. Начали в полдень чеховской "Чайкой" и закончили ровно в 0.00 аплодисментами "Оперетке". Так что этот триптих имеет богатую историю в нашем театре, и я хочу его сохранить".

 

 

 

 

 

Финансовая отчетность и документы